Чужие в своих дворцах: Почему Элиот назвал Рождество «горькой агонией»

Одиночество в миру после встречи с Богом. Фото: СПЖ

Мы убрали елки. Доели салаты. Сняли гирлянды. Календарь неумолимо показывает середину января. За окном – серые будни, сводки новостей, работа, гололед и рутина. Праздник, к которому мы готовились весь пост, вспыхнул и погас. Многие сейчас чувствуют странную пустоту. Будто нас обманули. Будто чудо не сработало.

Если вам знакомо это чувство «постпраздничного похмелья», если вам тяжело возвращаться в свой привычный мир – значит, вам нужно прочитать одно стихотворение.

В 1927 году Томас Стернз Элиот, нобелевский лауреат и один из самых сложных поэтов XX века, написал «Путешествие волхвов» (Journey of the Magi).

Это текст-антидот. Он смывает с наших глаз слой рождественского «сиропа» и показывает правду: встреча с Богом – это не всегда радость. Часто это катастрофа для прежней жизни.

Командировка в ад

Элиот начинает свой текст не с «благой вести», а с физиологии усталости. Он берет первые строки из реальной рождественской проповеди епископа Ланселота Эндрюса 1622 года, придавая тексту документальную тяжесть.

Рассказчик – один из волхвов. Но это не сказочный мудрец. Это старый, раздраженный, смертельно уставший человек. Он вспоминает тот путь не как паломничество, а как самую ужасную командировку в своей жизни.

«В самое худшее время года в долгий путь мы пустились:  дороги развезло, погода резкая, самая глухая зима».

Вместо благочестивых размышлений – бытовая грязь. Верблюды сбивают ноги, капризничают и ложатся в талый снег. Погонщики ругаются, требуют вина, женщин и сбегают при первой возможности. Костры гаснут. В городах – враждебность, в деревнях – грязь. И цены. Элиот подчеркивает эту деталь: «И дорогие гостиницы».

Это не туризм. Это изнурительный труд веры.

Как часто мы ждем от духовной жизни «полета» и «вдохновения», а получаем вот это – грязь, холод, сопротивление среды и собственные ноющие суставы. Элиот честен: путь к Богу – это cold coming, «холодный путь».

Три дерева на низком небе

Но вот волхвы дошли. И что? Мы ждем кульминации. Сияния. Ангелов.

Элиот обрывает эти ожидания одной сухой, как канцелярский отчет, фразой:

«Все это было, пожалуй, приемлемо». (It was (you may say) satisfactory.)

«Приемлемо». Не «великолепно», не «потрясающе». Просто удовлетворительно. Почему? Потому что Элиот – гений символизма. Он знает: Рождество нельзя рассматривать в отрыве от Пасхи. Тень Креста падает на ясли уже сейчас.

Пока волхвы спускаются в долину, они видят знаки. Они еще не понимают их смысла, но мы, читатели, вздрагиваем от узнавания.

• «И три дерева на низком небе...» – это Голгофа. Три креста уже выросли на горизонте истории.
• «И старый белый конь ускакал на луг» – белый конь Апокалипсиса? Или конь победителя смерти?
• «...И виноградные листья над притолокой» – Вино Причастия, Кровь Христова.
• «И руки, в открытой таверне пересчитывавшие серебро» – это не просто торговля. Это 30 сребреников Иуды.

Младенец еще в пеленах, а мир уже готовит Ему предательство и казнь. Волхв смотрит на это и не чувствует «праздника». Он чувствует тяжесть пророчества.

Чужие в своих дворцах

Но самая самая важная часть стихотворения – это финал.

Волхвы вернулись домой. Казалось бы, хэппи-энд. Они в своих теплых дворцах, на своих мягких подушках. Слуги подают щербет. Все как раньше. Но в том-то и трагедия: все как раньше, а они – другие.

«Мы вернулись в свои дворцы, в свои земли, но нам уже неуютно в нашем старом укладе, среди чужих людей, цепляющихся за своих идолов».

В оригинале стоит мощный богословский термин – Old Dispensation. Это «Ветхий Завет», старый порядок вещей.

Волхв смотрит на своих подданных, на свою родню, на своих друзей – и видит «чужих людей». Он видит, как они молятся своим деревянным идолам, как они живут своими мелкими страстями. Раньше он был частью этого мира. Теперь он – инородное тело.

Это то самое чувство, которое накрывает нас после праздников. Мы выходим на работу, слушаем разговоры коллег о политике, о скидках, о сплетнях – и вдруг понимаем, что нам тесно. Нам душно.

Мы как будто стали эмигрантами в собственной жизни. Квартира та же, город тот же, но мы – чужие.

Элиот говорит нам: это нормально. Это не депрессия. Это симптом того, что встреча состоялась. Тот, кто по-настоящему увидел Христа, больше никогда не сможет комфортно устроиться в «старом укладе». Он всегда будет чувствовать сквозняк Вечности.

Смерть как лекарство

Стихотворение заканчивается фразой, которая может показаться мрачной, но на самом деле она полна великой надежды.

Старый волхв задает себе вопрос: ради чего мы проделали этот путь? Ради рождения или ради смерти?

«Я видел рождение и смерть, но думал, что они различны...»

Для него Рождество Христа стало смертью его прежнего мира. Встреча с Истиной убила в нем язычника, убила в нем «нормального человека», довольного жизнью.

И он говорит: «Я был бы рад другой смерти».

Он не хочет жить вечно в этом старом, уютном, но мертвом мире. Он готов умереть, чтобы окончательно соединиться с Тем, Кого он видел в яслях.

Смерть старого «я» – это больно. Это та самая «горькая агония» (bitter agony), о которой пишет Элиот. Но без этой смерти нет воскресения.

Так что, если сегодня, глядя на серый январский пейзаж, вы чувствуете себя неуютно – не пугайтесь. Не пытайтесь заглушить это чувство сериалами или новой суетой.

Это хорошая боль. Это знак качества. Это значит, что вы, как и тот старый волхв Элиота, все-таки дошли. Вы увидели. И теперь вы просто чужие в царстве идолов. А это – самый верный признак того, что ваше настоящее гражданство теперь в другом месте.

Читайте также