Перочинный нож в руках святителя и наши отговорки

Хирург от Бога. Фото: СПЖ

Мне не хочется сегодня работать. Сел за стол, посмотрел на экран и подумал: не тот день. Мало спал, голова тяжелая, за окном серость, и вообще – у меня нет настроения. Мне бы что-нибудь попроще, покороче, «на отцепись». Знакомая ситуация: чтобы взяться за дело по-настоящему, нам нужно, чтобы наступило правильное утро, заварен правильный кофе, появилось нужное количество лайков под вчерашним постом в соцсети. Мы ждем условий, как ждут попутного ветра, и удивляемся, что корабль стоит на месте.

Но тут на ум приходит воспоминание о жизненном пути святителя Луки Крымского. И становится очень стыдно за свою лень.

Ножик, вата и раствор сулемы

Святитель Лука – профессор хирургии, доктор медицины, архиепископ. Лауреат Сталинской премии и трижды ссыльный. Человек, который умел делать ювелирные операции на мозге – и которому история много раз подсовывала вместо операционной крестьянскую избу, а вместо скальпеля – перочинный ножик.

Когда я открываю его автобиографию «Я полюбил страдание», первое, что хочется спросить, – зачем. Зачем человек с таким дипломом и такими золотыми руками пошел в земскую глушь.

– Владыка, Ваши однокурсники ведь не поняли Вашего выбора?

– Когда я ответил, что намерен быть земским врачом, они с широко открытыми глазами сказали: «Как, Вы будете земским врачом?! Ведь Вы ученый по призванию!» Я был обижен тем, что они меня совсем не понимают, ибо я изучал медицину с исключительной целью быть всю жизнь деревенским, мужицким врачом, помогать бедным людям.

С этого выбора начинается все остальное. Потому что потом – село Верхний Любаж в Курской губернии, больница на десять коек, эпидемии тифа и кори, и однажды – девочка, которая вбегает в школу с задыхающимся ребенком на руках. Он подавился куском сахара. Скальпеля нет. Трахеотомической трубки нет. Учительница, которую святитель попросил ассистировать, при первом же надрезе закрыла глаза и убежала.

– Владыка, что было у Вас под рукой в тот момент?

– У меня был только перочинный ножик, немного ваты и немного раствора сулемы. Тем не менее, я решил сделать трахеотомию. И сделал. Вставил в рассеченное горло гусиное перо вместо трубки. Ребенок задышал. 

Вспоминая этот эпизод, я думаю не о мужестве – о нем и так все скажут. Я думаю о том, что он не стал ждать. Перед ним лежал задыхающийся ребенок, а в кармане – перочинный ножик. И этого оказалось достаточно, чтобы немедленно спасать жизнь.

Щипцы из слесарной мастерской

Прошли годы. Священник Лука стал епископом, его арестовали и сослали в Енисейск. Шел 1924 год. На весь уезд – один врач и двадцать два фельдшера, а тут приезжает ссыльный архиерей, который по совместительству – один из лучших хирургов страны. В Енисейске святитель Лука вернул зрение трем слепорожденным братьям, проведя ювелирную операцию на врожденной катаракте. Но меня поражает другой эпизод. Когда святой направлялся в ссылку, в какой-то деревне лежал человек с остеомиелитом. Его кость гнила заживо. И снова святой врач приходит на помощь.

– Владыка, как Вы оперировали без инструментов?

– Я попросил найти слесарные щипцы и ими безо всякого затруднения вытащил огромный секвестр.

Так просто, безо всякого затруднения. Это просто не укладывается в голове!

Он удалил омертвевшую кость клещами из слесарной мастерской и написал об этом так, будто речь шла о чем-то обыденном.

Для него это и было обыденным – потому что руки были те же самые: знавшие анатомию так, как музыкант знает свой инструмент, не по книге, а вслепую, по памяти пальцев. И руки эти не различали, зажат в них венский зажим или ржавые клещи. Перед ними был человек, которому больно.

Избы с ледяными окнами

Чекисты предлагали ему выход: снимите сан, отрекитесь – и получите кафедру в Москве, настоящие лаборатории, идеальные условия. Владыка выбрал остаться епископом и оперировать в тайге. Из Енисейска его сослали в деревню Хая, потом в Туруханск, потом в станицу Плахино – за Полярный круг. В Плахино в оконных рамах зияли щели, через которые задувало снег, а вместо второго стекла – вмороженные в раму плоские льдины.

Вскоре его вернули в Туруханск по следующей причине: в больнице умер крестьянин, которому нужна была операция. Без ссыльного хирурга ее было некому сделать. Местные жители с вилами и топорами пришли громить сельсовет, требуя вернуть епископа Луку.

– Владыка, Вы не озлобились? Не сломались? Вы ведь могли бы делать несравнимо больше, если бы Вам просто не мешали.

– Я полюбил страдание, так удивительно очищающее душу.

Эти слова из письма сыну, из Красноярска. Он полюбил страдание. Не «вытерпел», не «пережил», не «принял как неизбежность» – полюбил!

Идеальных условий не будет

Апостол Павел писал: «И все, что делаете, делайте от души, как для Господа, а не для человеков» (Кол. 3:23). Мы читаем и киваем, потому что написано правильно. А потом идем проверять почту и жалуемся, что интернет тормозит.

Вся жизнь святителя Луки – развернутый комментарий к этим словам, написанный не чернилами, а скальпелем, а где не было скальпеля – перочинным ножиком.

Он не ждал условий. Когда перед ним оказывался конкретный страдающий человек, вопрос, есть ли подходящий инструмент, просто не возникал. Существовал только один вопрос: что я могу сделать прямо сейчас. И ответ всегда был – все, что в моих силах. Слесарными щипцами, женским волосом вместо хирургической нити, при свете керосиновой лампы, в избе, где замерзает вода в ведрах.

Я возвращаюсь к своему утру. К тяжелой голове, серости за окном и желанию все сделать «на отцепись». И мне стыдно – так, как бывает стыдно перед человеком, который молча делает свое дело рядом с тобой, пока ты перечисляешь причины, почему не можешь встать с кровати.

Не нужно ждать особых условий. Идеального утра не будет. Правильного инструмента не будет. Будет только то, что есть: этот день, эти руки, этот ножик в кармане. И кто-то рядом, которому нужна помощь, – не когда сойдутся звезды, а прямо сейчас.

Читайте также