Суровая певческая нить под сводами храма

Знаменное пение. Фото: СПЖ

Если вы первый раз слышите знаменный распев — не на записи, а живьем, в небольшом храме, где его поют без микрофонов, — первая реакция почти всегда одна. Что-то не так. Нет привычного опоры в многоголосии, нет того теплого басового фундамента, который подхватывает и несет. Есть одна линия. Она идет ровно, почти без украшений, и не пытается вас обаять. Она просто держит на себе слово.

Крюки вместо нот: письмо, которое не умеет врать

У знаменного распева особый способ записи, и он многое объясняет в его природе. Мы привыкли к линейным нотам, которые фиксируют точную высоту каждого звука, его длительность, его место в такте. Знаменная нотация — крюки, знамена — устроена иначе. Она записывает не звук, а движение: куда идет мелодия, как она поворачивает, в каком внутреннем жесте несет слово. «Крюк» означал «крепкое ума блюдение от зол», «змейца» — «избежание земной славы и суеты мира сего».

Это не просто мнемоника, это целая система, где знак записи и знак духовного состояния — одно и то же.

Владимир Мартынов, посвятивший знаменному распеву большую часть своей исследовательской жизни, считает: знаменный распев называется так не только потому, что его записывают знаменами, но и потому, что сам он является «мелодическим знаком, указывающим на наличие безмолвной внутренней молитвы». 

Почему одноголосие — это не бедность

Именно здесь и открывается то, что поначалу кажется странным аскетизмом. Знаменный распев одноголосен — семь веков в нашей Церкви пели одним голосом, и это был принципиальный выбор, а не техническая ограниченность. 

В этом одноголосии голоса не соревнуются, не демонстрируют свои тембры, не разделяясь на партии. Они движутся вместе, как люди, которые смотрят в одну сторону при ходьбе.

Святитель Василий Великий писал в «Беседах на псалмы»: «Псалом — тишина душ, раздаятель мира; он утишает мятежные и волнующиеся помыслы; он смягчает раздражительность души». И дальше — то, что относится к знаменному пению почти буквально: «псалмопение доставляет нам одно из величайших благ — любовь, — изобретя совокупное пение вместо узла к единению и сводя людей в один согласный лик». Один согласный лик — это и есть одноголосие. Не унылое, не бедное, а то, что возникает, когда разные голоса перестают расходиться в стороны и начинают дышать вместе.

Что случилось в XVII веке

В середине XVII века, когда раскол и реформа Никона переломили уклад русской церковной жизни, вместе с богослужебными книгами начало меняться и пение. В храмы пришло партесное многоголосие — западное по происхождению, концертное по логике. Оно умеет поражать, обволакивать, собирать внимание. Оно может быть очень сильными выразительным. Знаменный распев при этом не исчез: в старообрядческой традиции он сохранился почти нетронутым, а в отдельных монастырях и храмах живет и сегодня.

Но именно в этом сломе заложено что-то, к чему стоит вернуться. Мартынов, прослушав вместе с участниками одной из своих лекций фрагменты знаменного распева, заключил: знаменный распев «не употребляется не потому что он несовершенен, а потому, что человек не выносит той пламенности, которая в нем заключена». Мы просто стали духовно слабее.

Пение как послушание

Нам, привыкшим к пению, которое украшает молитву, знаменный распев предлагает что-то другое. Он не хочет нравиться — не потому что ему безразлично, а потому что его задача не в этом.

Когда хор поет знаменным распевом, он не исполняет музыкальное произведение. Он читает молитву вслух.

Ритм здесь не подчинен такту, а идет вслед за ударением, за смысловым дыханием текста. Именно поэтому этот распев почти невозможно слушать поверхностно: он не дает уйти в то приятное состояние душевного впечатления, которое мы иногда принимаем за молитву.

Читайте также