Что делать, когда Бог не вписывается в наш график?

Первая беседа с кронштадтским пастырем. Фото: СПЖ

Бывает так: вы наконец закрыли ноутбук, заварили тот самый чай, который откладывали весь день, и сели в кресло. Впереди – законный час тишины. И тут на столе начинает вибрировать телефон. На экране – имя человека, который «всегда не вовремя», или длинное сообщение с просьбой, требующей немедленного включения.

В эту секунду внутри происходит нечто странное. Появляется резкое раздражение от того, что кто-то взломал вашу территорию. Мы смотрим на гаджет как на врага и думаем: «Ну почему опять я? Почему сейчас? У меня же есть право на отдых».

Мы привыкли называть это защитой личных границ или психологической гигиеной. Но если отбросить модные слова, становится неуютно.

Наша вера, которую мы так аккуратно упаковали в утренние и вечерние правила, внезапно сталкивается с реальностью. И выясняется, что Бог в нашем представлении – это Тот, Кто должен уважать наше расписание.

А когда Он приходит в образе назойливого соседа или плачущей подруги, мы оказываемся не готовы. Это момент истины, когда становится ясно: верим мы в живого Бога или в комфортное отражение самих себя.

Для такого разговора трудно найти более неудобного собеседника, чем святой праведный Иоанн Кронштадтский. У этого человека не было личного времени вообще. И он знал о нашем с вами раздражении гораздо больше, чем мы можем представить. Его жизнь была постоянным выходом за пределы этого самого «я хочу», которое так сильно мешает нам слышать других.

Город падших и первый урок пастыря

Кронштадт середины XIX века – это не те красивые открытки с величественными соборами, которые мы видим сегодня. Тогда это была огромная долговая яма Петербурга, социальный тупик империи. Сюда стекались все, кого столица вышвырнула за ненадобностью: уголовники, разорившиеся ремесленники, проститутки, спившиеся до полусмерти матросы. Люди жили в сырых землянках и подвалах, где пахло плесенью, нищетой и абсолютной безнадегой.

Молодой священник Иоанн Сергиев пришел именно сюда. Он не просто заходил совершить требу и быстро уйти, прикрыв нос платком от тяжелого запаха. Он садился на эти грязные полы, отдавал последнюю обувь и сапоги, возвращаясь домой босиком по снегу. Но самое поразительное – он не был «железным» человеком. Он не был тем благостным старцем с картинки, который всегда мягко улыбается.

Его дневник «Моя жизнь во Христе» – это, пожалуй, один из самых беспощадных документов в истории христианства. Он писал его в режиме реального времени, фиксируя свои срывы, свою злость и то ледяное равнодушие, которое иногда охватывало его на службе. Он ловил себя на тех же самых чувствах, которые накрывают нас при звонке в выходной день. Разница лишь в том, что он не давал этим чувствам стать нормой жизни.

«Я священник – я должен сострадать людям, должен быть их отцом... Мое дело – молиться за них, а я, вместо того, раздражаюсь на них... Боже, прости меня!», – сокрушался пастырь.

Он понимал, что каждая вспышка гнева – это трещина в фундаменте его служения, и он не позволял себе привыкнуть к этому внутреннему шуму.

Гордость как корень тайной злобы

Попробуем представить этот разговор. Мы сидим со своими проблемами и с огромной усталостью, а напротив – человек, который за день принимал тысячи людей. Он выглядит изможденным, но его взгляд прикован к вам.

– Отец Иоанн, – спрашиваем мы, – ну как не злиться? Вот я сел отдохнуть, а меня дергают. Это же несправедливо. У меня тоже есть предел сил, я не машина. Почему я должен отдавать свое время по первому требованию?

Он отвечает нам прямо, лишая возможности спрятаться за удобные самооправдания:

«Не озлобляйся на тех, которые из–за неопытности или нерадения беспокоят тебя, отрывая от любимого занятия... но будь к ним снисходителен и кроток... Всякое неудовольствие и озлобление в твоем сердце есть признак твоей гордости».

Слышать это неприятно. Мы привыкли думать, что гордость – это когда человек ходит с высоко поднятой головой и всех открыто презирает. Но праведный Иоанн показывает нам другую гордость: ту, что прячется в нашем желании полностью контролировать свое время. Это когда «мое» – мой план, мой уют, мой покой – становится важнее, чем образ Божий в человеке, который сейчас стоит за дверью или пишет в мессенджер. Раздражение – это крик нашего эго, которому не дали вдоволь насладиться одиночеством и тишиной. Мы строим алтарь своему комфорту, и любой, кто нарушает его покой, кажется нам святотатцем.

Иллюзия вежливой святости

Святой Иоанн Кронштадтский служил в сердце империи, в окружении блестящей элиты. Вокруг него были тысячи людей, которые безупречно соблюдали посты, знали наизусть службу и жертвовали огромные суммы на храмы. Внешне это было идеальное христианское общество. Но пастырь видел: за этим фасадом часто скрывается полная духовная неподвижность.

Он понимал, что можно жить правильно, но при этом быть абсолютно мертвым внутри. Можно никого не убить и не ограбить, но при этом научиться так вежливо и психологически корректно отгораживаться от чужой боли, что сердце незаметно превращается в кусок мрамора. Мы называем это культурой общения, а святой называл это духовным сном.

– Что важнее, отец Иоанн: сохранить свой внутренний дзен или позволить другому человеку его разрушить? Где грань между терпением и потерей себя?

Он наставляет нас из глубины своего колоссального опыта:

«Люби всякого человека, несмотря на его грехопадения. Грехи грехами, а основа-то в человеке одна – образ Божий».

Для него не существовало удобного времени для любви. Он знал: как только мы начинаем выбирать, кому сострадать, а кого поставить в игнор, живая вера в нас заканчивается. Она превращается в хобби, в интеллектуальное упражнение, в часть имиджа, но перестает быть связью с Живым Богом. Бог не приходит к нам в идеальных условиях, Он является через нужды тех, кто нам неприятен или неудобен.

Источник сил в ежедневном аду

Многим современным менеджерам и коучам было бы полезно изучить тайм-менеджмент отца Иоанна. Он спал по три-четыре часа в сутки. Его утро начиналось с Литургии, на которую собирались тысячи людей. Потом – бесконечные поездки по больницам, приютам, ночлежкам. На почте Кронштадта пришлось открыть специальное отделение, чтобы справляться с его корреспонденцией, которая летела к нему со всех концов света.

Как он не рассыпался? Как он не сошел с ума от этого бесконечного потока чужого горя, грязи и назойливости? Ответ Кронштадтского пастыря звучит почти вызывающе для нашего века психологии и бесконечных поисков ресурса:

«Я умираю, когда не служу литургию».

Он черпал силы не в отдыхе, а в Чаше. Он был как проводник, через который ток огромной мощности течет к людям. И если этот ток переставал течь, пастырь начинал гаснуть. Его деньги – миллионы рублей, которые ему присылали – уходили в тот же день. Он не считал их, не копил, не откладывал на старость. Он просто пропускал их через себя, оставаясь к вечеру таким же нищим, каким был утром. Его ресурс был вне его самого, и именно это делало его неуязвимым для выгорания.

Признать холод внутри

Нам, конечно, не нужно спать по три часа и раздавать всю зарплату прохожим у метро. Это путь великих. Но нам жизненно необходимо хотя бы научиться замечать момент, когда внутри нас начинает сквозить холод. Тот самый укол ярости при звуке телефона – это не просто усталость, это признак того, что наше сердце закрылось на замок.

Из-за этого не нужно впадать в уныние или начинать себя ненавидеть. Самопоедание – это тоже форма гордости. Это просто повод остановиться и честно сказать: «Господи, я опять выбрал себя. Я опять поставил свой отдых выше Твоего образа в этом человеке». Признание диагноза – уже половина лечения.

Иоанн Кронштадтский учит нас предельной зоркости к себе. Он показывает, что любовь – это не чувство, которое приходит само собой под красивую музыку, а ежедневный, порой ежеминутный выбор воли. Это труд по удержанию своего сердца в открытом состоянии, даже когда в него летят камни, претензии или бесконечные жалобы.

Напоследок великий святой повторяет: твое раздражение – это твоя гордость. А гордость убивает любовь тихо, под прикрытием разумных объяснений и справедливых претензий. Пока мы не признаем, что покой для нас дороже ближнего, мы будем оставаться лишь туристами в церковном мире. Мы будем наблюдать за Богом со стороны, боясь промокнуть под дождем чужих проблем.

Возможно, в следующий раз, когда телефон завибрирует в неудачное время, мы просто сделаем паузу? И вместо того, чтобы захлопнуть дверь своего маленького и уютного мира, попробуем услышать голос Того, Кто никогда не впишется в наши расписания. Бог всегда приходит не вовремя, потому что Его время – это вечность, а наше – лишь попытка отгородиться от нее стенами комфорта.

Читайте также