Почему Иоанн Кронштадтский умирал без Литургии, а мы не хотим на нее идти?

Беседа о Литургии. Фото: СПЖ

В понедельник будильник выдергивает из сна так, что сердце несколько секунд не понимает, что происходит. Дальше – ряд автоматических движений: чайник, телефон, лента, где сводки с фронта чередуются с курсом валют и чужими фотографиями. Кофе пьем стоя, на ходу. В субботу падаем, в воскресенье мысль о двух часах в храме кажется издевательством над остатками сил. «Я просто не могу. У меня нет сил», – стонет уставшая от забот душа.

Эта фраза звучит рефреном. Мы повторяем ее, как заклинание. Сил действительно нет. Это правда. Но вне храма этих сил становится еще меньше. Почему? Почему каждый понедельник мы встаем еще более выжатыми, чем были в пятницу? Что-то не сходится.

И вот, на тесной кухне, рядом с остывшим чайником и телефоном, появляется человек и садится на табуретку. Это праведный Иоанн Кронштадтский – с седой бородой, немного запавшими глазами и руками чернорабочего. Он жил в Кронштадте конца XIX века – портовом городе, куда столица выгружала своих лишних, людей без будущего: ссыльных, нищих, матросов. Каждый день его почтовый ящик наполнялся тысячами писем со всей империи: о смерти, болезни, безденежье. Отец Иоанн десятилетиями спал не больше четырех часов в сутки. И не сломался.

«Я угасаю, умираю духовно, когда не служу»

В дневнике – том самом, который он вел ночами для себя, а не для печати, – отец Иоанн писал:

«Я угасаю, умираю духовно, когда не служу несколько дней в храме».

Мы смотрим на эту фразу, и что-то мешает ее принять. Для нас Литургия – это воскресная повинность, нечто вроде школьной линейкой или обязательного культурного мероприятия. Постоять, послушать, причаститься, если успел до этого поисповедаться. У отца Иоанна это была потребность почти на уровне физиологии. Он убеждал, что без Чаши прекращается жизнь.

В записях, вошедших в «Мою жизнь во Христе», он добавляет:

«Без Божественной литургии земля стала бы адом. Мир стоит Литургией».

Он не говорит о Литургии как о церемонии, украшающей жизнь или помогающей держаться в сложное время. Святой говорит, что без нее мир рушится. Чаша держит человеческое общество, как фундамент держит дом. Убери фундамент – не станет ничего: ни рассвета, ни вкуса кофе, ни возможности любить людей рядом. Утро понедельника мы встречаем в уже слегка накренившемся доме – вот откуда эта тяжесть в плечах, которую мы привычно списываем на усталость.

Связанные, слабые, слепые

Но как быть, когда нет сил даже на дорогу до храма? Когда тело весит вдвое больше обычного и любая молитва кажется неподъемной?

Отец Иоанн говорит в дневнике:

«Святые Тайны животворят мою душу и тело. После Причастия я становлюсь как бы другим человеком: ясным, светлым, сильным. Если я не причащаюсь, я чувствую себя как бы связанным, слабым, слепым».

Узнаем себя? Мы тоже связаны – обязательствами, страхом, тысячей открытых вкладок в голове; мы слабы и слепы. К среде уже выжаты, к пятнице перестаем различать лица людей рядом. Это не только накопившаяся усталость, но и признак того, что человек давно не дышит полной грудью.

Кроме того, причиной изнеможения может стать привычка:

«Бойся привычки ко всему святому. Привычка – это охлаждение души. Кто привыкает, тот перестает удивляться и благодарить».

Тысячи людей шли к отцу Иоанну в Андреевский собор именно потому, что у него Чаша снова становилась тем, чем является по существу, – живым огнем благодати, а не просто воскресным ритуалом.

Сначала маска – потом ближний

В самолете инструкция одна: когда давление падает, сначала наденьте маску на себя, только потом помогайте другим. Через минуту без кислорода вы потеряете сознание и помогать уже не сможете.

Отец Иоанн вставал в три часа ночи. К четырем был в соборе. Литургия заканчивалась не раньше полудня – по воспоминаниям современников, причастников собирались тысячи, и он возобновил почти оставленную практику общей исповеди, когда люди в слезах выкрикивали свои грехи в набитом храме. При этом он не был «добрым дедушкой»: мог остановить службу и сказать человеку в лицо то, что тот не хотел слышать.

Но любовь его была всеобъемлющей. Каждый день он получал тысячи писем, исполненных горя, – и не сломался. Ни один психолог не сможет принять на себя такой поток человеческих страданий. А кронштадтский пресвитер смог с этим справиться. Потому что каждое утро у Престола он скидывал с себя весь этот груз страданий, помня простую истину: сначала молитва – потом ближний.

Он сам записал это в своем дневнике: «Господи! Исповедую пред Тобою, что не на даче, не в лесу жизнь и здравие и крепость духовных и телесных сил, а у Тебя во храме, наипаче в Литургии и в животворящих Твоих Тайнах».

В паре дней до воскресенья

Под конец беседы святой встает с табуретки. На прощание снова звучат строки из дневника:

«Храм и богослужение – это земное небо. Здесь вы дышите воздухом горнего мира; здесь вы питаетесь пищею небесною и питием небесным».

До воскресенья осталось несколько дней, и за это время из нас снова и снова будут по ложке вытягивать жизненные силы.

Мы умираем, когда не причащаемся, просто медленно и незаметно. Без Чаши люди угасают. Можно тешить себя мыслью, что когда-нибудь мы отдохнем по-настоящему и тогда обязательно пойдем в храм. А можно просто встать в воскресенье и пойти на Литургию.

Читайте также