Христианство начинается там, где отбирают храмы

Первая встреча со свт. Иоанном Златоустом. Фото: СПЖ

Мы сидим на кухоньке глубокой ночью перед синеватым экраном смартфона, который никак не можем выключить. Опять пришли новости, что где-то срезали замки на приходе, выставили общину на улицу, составили очередные судебные протоколы. Внутри колышется чувство беззащитности и мы ловим себя на мысли, что слишком долго привыкали к комфорту. Нам казалось, что церковная жизнь – это когда тепло, пахнет хорошим ладаном, поет натренированный хор, а в сейфе настоятеля в сохранности лежат документы о праве собственности. И когда наши храмы начинают отбирать, мы впадаем в какое-то оцепенение.

Наставления святителя

В полумраке комнаты развернемся мысленно к тому, кто прошел похожий крестный путь. Перенесемся в пятый век и попытаемся начать диалог со святителем Иоанном Златоустом.

– Владыка, нам страшно. Мы теряем свои храмы. Ключи отобрали, людей выгоняют на улицы. Куда нам теперь деться? Кажется, Христос оставил нас, раз позволил врагам забрать наши святыни.

Из угла, где едва теплится лампада, нам слышится хриплый от долгой лихорадки голос константинопольского архипастыря. Он смотрит на нас своими огромными, ввалившимися глазами и отвечает без тени столичного пафоса:

– Ничто не должно смущать тебя из того, что теперь делается, – негромко произносит святитель Иоанн, и мы узнаем строчки, которые он когда-то слал из глухой ссылки своей скорбящей духовной дочери Олимпиаде. – Я вижу, что свирепствует жестокая буря, подъемлются волны, море вздымается из самой глубины... Но я не отчаиваюсь в надежде на лучшие обстоятельства, помня о Кормчем, Который одним мановением прекращает волнение.

Мы молчим, пораженные этой спокойной силой. Святой отец ведь говорит это не из уютной архиерейской резиденции. Его самого в 404-м году конвоиры гнали под палящим солнцем и ледяным ветром в глухой и каменистый Кукуз, а потом еще дальше – в Команы, где он и почил. У него отобрали кафедру, лишили статуса, его паству преследовали. Но он не поддался панике.

Сырость заброшенных бань вместо блеска мрамора

– Но как молиться не в храме, владыка? – спрашиваем мы, пытаясь нащупать хоть какую-то земную опору. – Мы ведь привыкли считать храм своим духовным домом. Если собор заняли чужие люди, где нам искать литургию? Как жить дальше, если у нас отобрали то, что мы строили годами?

Святитель Иоанн словно присаживается напротив за колченогий кухонный стол. В его взгляде видно глубокое понимание нашей слабости.

– Церковь созидается верностью, – мягко напоминает нам великий изгнанник.

И тут вдруг вспомнились его духовные чада, которых враги презрительно прозвали иоаннитами. Их ведь тоже выставили и из великолепной Святой Софии, и из всех сияющих мрамором базилик столицы. Они лишились юридического статуса, их объявили вне закона. И они не преклонились перед чиновниками ради сохранения комфорта. Они ушли в термы Констанция – в старые, заброшенные общественные бани.

А когда бани опечатали, они ушли в поля за городские заставы. Стояли в грязи под проливным осенним дождем, пели псалмы под открытым небом, рискуя попасть под облаву императорских солдат. Имперские чиновники крутили пальцем у виска: зачем идти в холодное поле, если в городе стоят теплые, официально признанные храмы с одобренными властью епископами? Но чада святителя знали: Христос остается с ними в этом пустынном поле, а не с теми, кто забрал чужие дома для молитвы.

Мы слушаем вселенского учителя, и становится не по себе от ощущения собственной изнеженности. Мы ведь заражены той же иллюзией, которая едва не погубила диаконису Олимпиаду. Она, богатейшая аристократка Византии, вложила все свое гигантское состояние в церковные здания, больницы, монастыри. И когда ее общину разгромили, а саму ее начали таскать по допросам, она провалилась в глубокую депрессию.

– Мы чувствуем себя преданными, точно так же, как Олимпиада, – признаемся мы святому. – Зачем Господь попускает этот разгром? Почему Он забирает у нас то, что мы так искренне любили?

Басня о заостренных мечах

Константинопольский архипастырь наклоняется ближе, и свет лампады выхватывает пергаментную бледность его кожи. В его голосе слышна непобедимая свобода человека, у которого земная власть не смогла отобрать главного.

– Одно только страшно, одно только действительно есть бедствие – это грех, – повторяет святой отец свои столичные послания. – Все же остальное – басня: укажешь ли ты на козни, на ненависть, на обман... на лишение имущества, на изгнание, на заостренные мечи.

Действительно, все эти наши регистрации, права собственности, красивые здания – как картонные декорации в театре. Пока идет мирный спектакль, нам кажется, что нарисованный на холсте замок – настоящий, прочный, вечный. Но когда в зал врывается ураган истории, картон размокает и летит по ветру за секунды. И вы остаетесь лицом к лицу с бедой.

Бог убирает эти декорации не потому, что Он слабее наших гонителей. Просто это болезненная, но необходимая хирургия. Мы слишком долго обрастали духовным ожирением во внешнем благополучии, начав больше доверять благосклонности спонсоров, а не Христу. Комфорт сделал нас расслабленными.

Мы молчим и боимся признать, что наша духовность стала слишком зависима от бытового уюта. Мы привыкли к безопасности, к одобрению, к теплым приходским чаепитиям. Потеря храма – это как мучительный процесс снятия гипса. Когда сломанная нога срастается, гипс нужно разбить, иначе мышцы окончательно усохнут и человек никогда больше не сможет ходить. Внешняя стабильность была таким гипсом. Мы слишком долго опирались на нее, разучившись доверять Богу. Но без храмов православие не заканчивается, оно только начинается.

– Неужели нам не вернут наши храмы? – с горечью спрашиваем мы с детским желанием зажить по-старому. – Неужели эта буря навсегда и нам придется до конца дней молиться по задворкам?

Когда Кормчий отпускает штурвал

Владыка Иоанн смотрит на нас с едва заметной грустью. Он не кормит нас дешевым оптимизмом, которым так любят сыпать современные диванные проповедники. Он не обещает, что завтра власть одумается, суды вернут имущество и все пойдет по-старому.

– Вы не можете сами управлять обстоятельствами, – произносит святитель Иоанн в духе своих писем к безутешной диаконисе. – Помните Того, Кто стоит у кормила. Он преодолевает бурю не человеческим искусством. Когда волнение достигнет высшей степени и когда у корабельщиков не будет уже никаких средств, тогда Он совершает дивные дела.

Да, не стоит ждать спасения и слепо ждать, что сработают политические рычаги или международные инстанции. Наша задача – остаться верными Христу даже тогда, когда под ногами не останется ни одного квадратного метра церковной собственности. Когда рушатся картонные стены стабильности, рождается подлинная, апостольская Церковь. Ее нельзя опечатать, ее невозможно лишить юридического лица, у нее нельзя отобрать ключи, потому что ее фундамент – любящие сердца.

Мы слушаем великого пастыря, и страх, который еще час назад казался нам свинцовым, начинает медленно оседать на дно души. Мы понимаем, что христианство без декораций пугает неопределенностью. Но именно в нем появляется дыхание свободы. Мы не знаем, сколько еще продлится эта буря. Как и не знаем ответов на многие вопросы и недоумения. Но мы точно знаем, что Бог в этой битве никогда не проиграет.

Святитель Иоанн Златоуст медленно поднимается, его фигура начинает растворяться в кухонных сумерках. Перед тем как окончательно исчезнуть, он говорит то, что когда-то стало его последним вздохом в изгнании: «Слава Богу за все!».

За окном все так же шумит огромный, встревоженный город. Но страх перед потерей внешнего пространства для молитвы ушел. Осталась только хрупкая надежда и доверие Тому, Кто держит штурвал посреди любого шторма.

Читайте также