Почему Бог допускает разорение храмов: ответ ссыльного святителя

Беседа о Промысле Божием. Фото: СПЖ

Мы приступаем к этому разговору в те дни, когда в Украине снова где-то захватывают и опечатывают храмы и кто-то из наших знакомых в растерянности спрашивает: а где же Бог, когда происходит это беззаконие? Ответить на это сразу сложно, у нас нет достаточной духовной рассудительности. Будет лучше сначала послушать святого человека, которого дважды выгоняли из византийской столицы, и который писал об этом откровенно, без лишней сентиментальности.

404-й год. Иоанна Златоуста, архиепископа Константинопольского, только что осудили неправедным собором и вывезли из первопрестольного града. За его спиной остались домашний арест, разлука с паствой и обвинения, придуманные врагами. В апреле последовал императорский указ о новой ссылке архиепископа – якобы за самовольное занятие кафедры после вынесенного соборного прещения, и в июне того же года его отправили в армянский город Кукуз.

Этот городок располагался на самом краю тогдашней ойкумены, где не было богословских библиотек и соборных амвонов, а суровый горный климат с резкими перепадами температур стал для святителя постоянным испытанием. Дальше его ждала новая ссылка в Питиунт, куда его направят через три года и куда он уже не дойдет живым.

Мы садимся перед вселенским учителем чтобы спросить его прямо: почему Бог позволил этому случиться? Почему Он не защитил Свой дом, Свою паству, Своего епископа?

«Что ты называешь домом Божиим?»

– Владыка, вот вопрос, который нам сегодня часто задают люди. Монастыри и храмы закрывают. Общины разгоняют. Верующий человек в этот момент чувствует себя брошенным. Если Бог всемогущ, почему Он позволяет такое творить над Своим домом?

Святитель Иоанн отвечает вопросом на вопрос: 

– Спрошу и я тебя, брат мой – а что ты называешь домом Божиим? Своды храма? Купол, под которым удобно молиться? Или людей, которые в этих стенах становятся не просто участниками богослужения, а живым Телом Христовым? Когда меня уводили из Константинополя, я видел, как рыдает моя паства на улицах, как женщины хватаются за полы моей одежды. Но я знал уже тогда: меня не уводят из Церкви. Церковь остается там, где сохраняется вера во Христа.

– Но ведь Ваш кафедральный город после этого горел в пожаре. Разве это не выглядит как поражение? Создается впечатление, что Бог просто отвернулся и от Вас, и от Вашей паствы.

Святитель кротко наставляет:

- Я как-то писал об этом моей духовной дочери, диакониссе Олимпиаде, находясь уже в изгнании. Она была в отчаянии, видя бурю, обрушившуюся на Церковь, и спрашивала меня о том же, о чем спрашиваешь ты. Я ответил ей так: «Мы видим, что море бурно вздымается от самого дна; одни корабельщики плавают по поверхности вод мертвые, другие ушли на дно; корабельные доски развязываются, паруса разрываются, мачты разламываются».

Я не обнадеживал скорбящую женщину. Я не говорил ей: не бойся, буря ненастоящая, все будет хорошо. Я говорил другое: Бог сильнее любой бури.

Неугасимая печь

– Владыка, если Бог может остановить бурю одним мановением – почему сейчас Он медлит? Почему не спасает Церковь от поругания сразу, пока она окончательно не раскололась?

Святитель Иоанн спокойно отвечает:

- Если же Он делает это не с самого начала и не тотчас, то потому, что таков у Него обычай: не прекращает опасностей вначале, а тогда уже, когда они усилятся и дойдут до последних пределов и когда большинство потеряет уже всякую надежду, – тогда-то Он, наконец, совершает чудесное и неожиданное. Вспомни трех отроков в печи вавилонской. Бог ведь мог не допустить их пленения. Мог остановить царский гнев прежде, чем печь раскалили сверх меры. Но не сделал этого – ты помнишь, зачем?

– Чтобы явить чудо во всей полноте?

- Именно. Он допустил, чтобы отроки были преданы в руки иноплеменников, чтобы печь была разожжена до несказанной степени, чтобы гнев царский пылал сильнее печи, чтобы крепко связаны были их руки и ноги, и чтобы, наконец, они были ввергнуты в огонь; и когда все, видя их, отчаялись в их спасении, тогда-то нежданно проявилось дело Художника Бога. Бог не спас их от огня. Он спас их в огне. Печь превратилась в храм.

Так и сейчас Бог предает святыни пламени. Но наши души Он никогда не погубит, если мы сами не отступим от Него.

Нам неловко. В глубине души хочется, чтобы святитель сказал: не переживайте, храмы вам вернут, все будет как раньше. Но он не говорит этого, а говорит что-то более трудное для восприятия – и, кажется, более честное.

Страстная Пятница выглядела как поражение Бога

– Владыка, но разве потеря святыни – не поражение веры? Разве не для молитвы строятся храмы?

Святитель отвечает так:

– Христос еще в колыбели сделался переселенцем и беглецом, отводимым в страну иноплеменников; а когда вырос, против Него начала возбуждаться вражда отовсюду – Его называли самарянином, обманщиком, волшебником, другом мытарям и грешникам. И даже Его ближайшие ученики, увидев Его связанным, разбежались – один предал, другой отрекся, третий убежал. Если будешь оценивать победу или поражение только по видимому итогу событий, ты всегда придешь к отчаянию.

Страстная Пятница выглядела как окончательное поражение Бога. Только в Воскресенье стало видно, что на самом деле это было Его победой.

– То есть Вы хотите сказать, что мы просто не видим полной картины нынешних событий?

Вселенский учитель добавляет:

- Я хочу сказать нечто большее. У всех этих потерь есть предел, за который они не могут переступить. Они не могут отнять у тебя веру – если ты сам ее не отдашь на поругание.

В одном корабле с паствой

– Владыка, а Вам самому не было страшно? Ведь Вы писали утешающие письма из ссылки, где сами были без крова, без паствы, в чужом и холодном краю.

Святитель Иоанн отвечает эмоционально:

- Страшно ли мне было? Ты полагаешь, я писал эти строки только как посторонний наблюдатель бури, бушевавшей далеко от меня? Нет, я писал их, сидя в том же корабле, что и мои духовные чада. Я не понаслышке знал, о чем пишу Олимпиаде, когда просил ее не зацикливаться только на печальном. Позже я написал ей, что за все, что бы ни случилось, надобно благодарить Бога. В этих словах было то, во что я твердо верил сам, потому что другого выбора мне не оставалось.

– И этого хватало? Одной этой мысли хватало, чтобы выстоять?

- Хватало не мысли, – уточняет святой. – Хватало Того, к Кому эта мысль была обращена.

Я мог бы сказать себе тысячу раз «крепись», и это было бы просто языческим стоицизмом. Я был уверен, что Бог спасет Своих верных посреди бури.

Мы заканчиваем этот разговор без лишнего пафоса, потому что святитель Иоанн Златоуст проповедовал не для красного словца. Он дал нам задание: глядя на опустевшие храмы не думать, что с ними разорена наша вера. Мы не знаем, когда закончится шторм, который сегодня обрушился на нашу Церковь. Но мы знаем теперь, что у Бога не стоит спрашивать «Почему Ты позволил это?», а только просить Его: «Не оставь меня одного в этих испытаниях!».

Читайте также