Нерукотворный собор Баха

Иоганн Себастьян Бах. Фото: СПЖ

Изучая христианское искусство, мы стояли перед холстами с потрескавшимся лаком, разглядывали теплый мрамор, спорили о смыслах фресок. Все это относится к визуальному творчеству. Сегодня же мы рассмотрим здание собора, которого нет ни на одной карте мира. Он называется Мессой си минор, и вместимость у него больше, чем у любого храма Саксонии.

Архитектор, конечно же, известен. Правда, привычный его портрет благополучного человека в напудренном парике, с ровным взглядом и вечной улыбкой сытого гения к этому строению никакого отношения не имеет. Тот Бах, который созидал эти невидимые своды, был замучен так, как бывает измотан человек, у которого дом превратился в кладбище.

Проклятие рода

От двух браков у композитора родилось двадцать детей. Выжило только десять. Десять раз обездоленный отец шел за гробом очередного своего ребенка. Смерть заходила к семье Баха с постоянством любопытной соседки.

А один раз она обошлась с композитором особенно бесцеремонно. Он уехал по делам, вернулся – а жены уже нет в живых. Он вошел в дом и узнал, что похороны супруги прошли без его участия.

Поразительно, но именно этот человек потом выводил каллиграфическим, спокойным, почти щегольским пером ноты хорового номера Crucifixus – Распятие. С этого момента Бах становится музыкальным архитектором.

Фундамент из слез и купол из радости

Посмотрим на партитуру Crucifixus как на строительный чертеж. Голоса опускаются вниз мелкими хроматическими шагами – полутон, еще полутон, – и каждый такой шаг ложится на душу тяжелым камнем. Музыка кладет горе в основание здания, ряд за рядом, с упрямством каменщика, который знает значение фундамента для прочности всего здания.

А потом, ввысь сразу взмывает песнопение Et Resurrexit – «И воскрес», создавая купол музыкального собора. Этот взлет получается очень стремительным, ведь только что мы были на самом дне безудержного горя.

Не усвоив скорбь первой части этой пьесы, невозможно ощутить возвышенность второй.

Музыкальный памятник композитора

Биография композитора-зодчего пестрит разными событиями. Городской совет Лейпцига видел в нем упрямого ремесленника с дурным характером. Ему урезали жалованье, его штрафовали, ему недодавали певчих, его заставляли преподавать латынь, которую он терпеть не мог. Он писал прошения в магистрат о дровах, которые ему постоянно недодавали в качестве жалования. Он тратил драгоценные для творчества дни на юридические споры с людьми, для которых его работа была лишней статьей расхода.

Много лет спустя Бетховен, размышляя о фамилии Баха (по-немецки она означает «ручей»), скажет: «Не ручей, а море – имя ему!» Но руководству ратуши, торговавшейся с ним за вязанку дров, было не до его гения. Ему была видна только постоянно расширяющаяся смета.

И вот человек, у которого отняли почти все блага жизни, делает ход, которого от ремесленника не ждут: он выходит из-под юрисдикции магистрата в юрисдикцию Духа, где у чиновников уже нет никаких полномочий.

Известно, что Бах был убежденным лютеранином, у него на столе лежала зачитанная и исписанная пометками Каловская Библия. Одна из таких пометок, напротив книги Паралипоменон, звучит так: «При благоговейной музыке всегда присутствует Бог Своей благодатью». Эти слова во многом объясняют, почему главный памятник своему творчеству композитор облек в форму католической мессы.

Но Месса си минор слишком велика для богослужения. Да и писалась она не для храма. Она создавалась как памятник христианской веры, и адресат у произведения был один. Тот же, Которого Бах упоминал в конце партитур аббревиатурой из трех букв – SDG. Он говорил: «Конечной и первой целью любой музыки должно быть не что иное, как прославление Господа и освежение души. Там, где это не принимается во внимание, нет настоящей музыки, а есть лишь дьявольский шум».

Альберт Швейцер, богослов и один из самых внимательных биографов композитора, отмечал, что для Баха музыка – это акт богослужения и звуки у него проповедуют Евангелие.

Посылка в вечность

В последние годы у музыкального зодчего пропало зрение. После вмешательства странствующего хирурга Джона Тейлора – человека, которого правильнее всего назвать шарлатаном, – Бах ослеп. Свои последние произведения он уже не писал, а диктовал вслепую, на слух и на память.

Мессу си минор целиком автор при жизни так и не услышал. Как не услышал оваций на премьере и благодарных отзывов публики. Он просто отправил эту пьесу в вечность, как посылку без обратного адреса, передав ее Тому, для Кого она писалась.

Читайте также