Одиночество на пороге вечности

Разговор об одинокой старости. Фото: СПЖ

​Мы так боимся старости, что научились ловко прятать ее от самих себя. Покупаем кремы, с тревогой рассматриваем в зеркале новые седые пряди, отмахиваемся от покалываний в сердце и делаем вид, что впереди вечная молодость. Болезнь пугает сильнее внешних катастроф, потому что обнажает наше бессилие. Кажется, что дряхлеющий человек обязательно теряет достоинство, впадая в озлобление или беспамятство.

​И когда открываешь творения древних авторов, подсознательно ждешь от них банальных наставлений по типу: «Терпите, братья, не ропщите, душа важнее тленной оболочки». Нам кажется, что великие святые были сделаны из особого камня, не чувствующего боли.

​Но история сохранила совсем другие свидетельства. В уединении каппадокийского имения Арианз, на исходе земных дней, один из величайших богословов христианства писал далеко не оптимистичные стихи. Святитель Григорий Богослов оставил нам документ человеческого увядания. Глядя на пожелтевшие строки его поздней лирики, мысленно переносимся в его опустевшую келью в горах.

​Вечер скорби в арианзском изгнании

​Оставив шумные столицы, кафедры и тяжелые споры, святитель вернулся в родное поместье Арианз. Там здоровье окончательно покинуло его. Одолевали лихорадки, суставы ныли от сырости, а силы изо дня в день угасали.

​В поэтическом цикле «Песнопения таинственные» он оставляет потрясающий автопортрет. Святой описывает себя без прикрас, глядя правде в глаза: «Седая голова и покрытое морщинами тело преклонилось уже у меня к вечеру скорбной жизни». И чуть ранее звучит чеканная формулировка: «Молодость – временное воскипение; седина – скорбный закат жизни».

​– Владыка, неужели даже вера в Промысл Божий не спасает от жгучего чувства одиночества на закате лет? – спрашиваю я сквозь века.

​Святитель горько вздыхает, опираясь на деревянный посох:

​– У меня нет попечительной супруги, которая бы избавила меня от неисцельных забот... Не веселят меня милые дети, при которых ободряется старость и снова начинает ходить юношескими стопами. Не утешают меня ни единокровные, ни друзья: одних похитила жестокая смерть, другие... приходят в трепет при малом волнении.

​Святитель, не притворяясь бесчувственным стоиком, говорит, что отсутствие семьи и потеря близких в старости – это тяжелая, кровоточащая рана. Он оплакивает погибшего брата Кесария, переживает предательство соратников и горько ощущает заброшенность в пустующем доме, где некому подать ему чашку воды.

​Личный враг стареющего богослова

​Самое удивительное его стихотворение этого периода называется «На болезнь». В нем святитель обращается к собственному недугу как к живому существу, как к коварному врагу, ворвавшемуся в его келью.

​– Зачем Вы так жестоко разговариваете со своей болью, владыка? Разве не лучше смиренно терпеть? – недоумеваю я.

​Святитель сурово хмурит брови, вспоминая бессонные ночи, и снова обращается к своему недугу:

​– Ты напал на крепкую плоть и расслабил меня от головы до ног, разрешив узы тех соков, которыми Бог увлажил во мне сухое вещество... Пришел ты с убийственными замыслами и излил на меня, бедного, весь яд горькой своей злобы.

​При этом он откровенно называет плоть льстивым противником, постоянно досаждающим душе. Тело становится для него бременем, мешающим молитве, источником боли. Но именно через это горнило распада святой учится смотреть на себя без иллюзий.

​Находясь наедине с увядающей плотью, он задает экзистенциальный вопрос, который хоть раз задавал себе каждый человек: «Кто я был? Кто я теперь? И чем буду?». И сам же честно отвечает на него, размышляя во время одиноких прогулок: «Я не что-либо непременное, но ток мутной реки, который непрестанно течет и на минуту не останавливается».

​Лекарства против телесной немощи

​Понимание своей текучести и хрупкости не приводит святого к унынию. Осознав масштабы своего бессилия перед лицом старости, он вырабатывает стратегию сопротивления ей. В поэме «Плач о страданиях души своей» святитель перечисляет шесть способов врачевания, которыми он пользовался в арианзской глуши.

​– Что же делать, когда силы оставляют? – вопрошаю я у уставшего старца.

​Святитель смотрит строго, предлагая суровую аскезу:

​Седина и телесная немощь становятся для него не поводом для саможаления, а инструментом очищения. Если плоть необратимо разрушается, эту разрушительную энергию можно обратить во благо через добровольное смирение.

​Опыт святителя Григория возвращает нам надежду. Оказывается, страх старости и немощи – это нормальное, естественное чувство, которое переживали даже великие столпы Церкви. Святые не рождались бесчувственными роботами. Они тоже боялись одиночества, тоже страдали от боли и тоже оплакивали уходящую молодость.

​Но разница между нами в том, что они не отгораживались от своих страхов. Они выносили их на разговор с Богом, превращая увядающее тело в инструмент спасения души. На пороге вечности святитель оставляет простое напутствие: «Не бойся увядания плоти, ибо через распад временного человека в тебе рождается человек вечный».

Читайте также