«Экуменизм – искушение последних времен»
О чем о. Петр хотел сказать в отмененном докладе о старце Ефреме, где корень украинского вопроса и кто вправе решать за всю Церковь – в интервью греческой редакции СПЖ.
Греческая редакция Союза православных журналистов публикует интервью со священником Петром Хирсом – известным американским богословом и публицистом.
Отец Петр родился в США в семье англиканского священника и в 20 лет принял Православие. Он – духовное чадо одного из ближайших учеников старца Ефрема Аризонского, основатель проекта Orthodox Ethos и автор книг об экуменизме и границах Церкви. Сегодня отец Петр ‒ клирик Митрополии обеих Америк Румынской Православной Церкви.
В интервью отец Петр объясняет, почему считает экуменизм «искушением последних времен», и говорит о кризисе соборности, в котором видит корень украинского церковного вопроса. Затронуты также наследие старца Ефрема, церковные решения в период пандемии, воспитание детей и слово к молодежи.
Из Аризоны – рядом со старцем Ефремом
Я: Спасибо, что сразу приняли приглашение. Вы проделали очень долгий путь. Откуда вы приехали?
Из Америки, точнее – из Аризоны. Мы живем там уже почти девять лет. До этого я был в Греции почти 20 лет – с 1998 по 2017 год. В 2017-м мы уехали: два года я преподавал в Свято-Троицкой духовной семинарии [в Джорданвилле], потом мы переехали в Аризону и в 2018 году открыли школу. Это новая школа – Академия Трех Святителей, и с тех пор мы там.
То есть вы рядом со старцем Ефремом?
Рядом. Десять минут на машине.
Слава Богу! Каково это – находиться так близко?
Это великое благословение – быть рядом с его могилой, с местами, по которым он ходил, с монастырем, который он построил. Впервые я познакомился со старцем в 1994 году, а в 1995-м приехал в монастырь, когда там еще были только палатки и генератор. Не было ни электричества, ни воды – старец начинал посреди пустыни с нуля.
В 1998 году я приехал в Грецию, чтобы стать монахом на Святой Горе, но связь со старцем у меня была всегда. Я часто ездил к нему с семьей, и за всеми важными решениями обращался к старцу за указанием. Поэтому Америка для меня – дом благодаря старцу.
Он был вашим духовником?
Он был духовником моего духовника. Мы общались с ним напрямую с самого начала, и с важнейшими решениями в жизни я ехал в Аризону, чтобы обсудить их со старцем и получить его благословение.
Из англиканства в Православие
Знаю, вы родились в США, в семье англиканского священника...
Да. Отец 28 лет был священником, а в 1992 году он и весь его приход стали православными. Год спустя православным стал и я – тогда я учился в Висконсинском университете, мне было 20 лет.
Расскажите об обращении вашей семьи в Православие – сначала в общих чертах, а потом о себе.
Мои родители всегда стремились оставаться верными той традиции, которую знали, и выступали против всех новшеств в Англиканской церкви, особенно против рукоположения женщин. После десяти лет борьбы они поняли, что здесь нет света и нужно искать другое. И тут Бог послал священника-новообращенного, который познакомился с моим отцом и в 1991 году открыл ему дверь в Православие – это было 35 лет назад.
Все произошло быстро: за полгода отец изучил вопрос, и весь приход был уже готов – Бог подготовил почву.
Помню, мама позвонила мне в университет и сказала: «Мы становимся православными». Я спросил: «Как так? Что такое Православие?» – я почти ничего о нем не знал. Она ответила: «Это другой мир».
Потом я пошел в местную греческую приходскую церковь. Помню, это была вечерня – очень красивая, простая, небольшая церковь, по греческим меркам почти часовня. Внутри были только священник, псаломщик и одна бабушка. Но для меня это было словно я попал в рай. Действительно другой мир, как сказала мама. Помню чувство, когда после вечерни закрыл за собой дверь: «Что это было? Как будто побывал где-то в ином месте».
Ничего общего с папистами – а я к тому времени уже ушел из Англиканской церкви и подумывал стать католиком латинского обряда, потому что они, по крайней мере, казались немного вернее традиции.
Сердце мое сразу приняло Православие, но нужно было, чтобы за ним последовал и разум, – надо было читать. И Бог устроил так, что мне попала в руки книга отца Серафима Роуза «Православие и религия грядущего». Для новообращенного это довольно радикальная первая книга. Но одно я из нее вынес: если этот человек так хорошо знает, что такое диавол и бесовское действие, значит, он знает и Христа, он просвещен Христом. Это было настолько непохоже на все, что я читал прежде, что Бог сразу повел меня по стопам традиционного Православия – к монашеству и всему остальному. Я оставил все и начал ездить по монастырям Америки.
Учеба, Святая Гора, крещение и священство
Прежде чем перейти к вашему собственному обращению, расскажите немного об образовании. Что вы изучали?
Сначала в Америке – историю. А когда приехал сюда, получил степень по богословию, затем под руководством профессора [Димитрия] Целенгидиса написал магистерскую и докторскую работы по догматике. Темой была экклезиология Второго Ватиканского собора – работа издана и по-гречески, и по-английски.
С первой же минуты в Церкви вопрос экклезиологии – хочешь ты того или нет – стоит перед тобой как перед новообращенным. Ты не просто размышляешь об этих вещах, ты их проживаешь: как тебя принимают – через Крещение или через Миропомазание, на каком основании, что это значит. Я жил этим вопросом с того момента, как стал православным, написал по нему диссертацию, и с тех пор мы издали и написали много книг на эту тему. Потому что вокруг нее вращается все: идентичность Христа, Церкви, спасения.
Можно сказать, что вас позвал Дух Святой – «позвонил в колокольчик». Вы это почувствовали в тот момент, когда вернулись домой и сказали: «Это другой мир»?
Да, ты сразу понимаешь разницу. Душа понимает, потому что внутри неслышно говорит Дух Святой. Это не вопрос анализа или критики. Сердце находит покой, хочется быть рядом и не уходить. Есть теплота – теплота Духа Святого, и ты не хочешь от нее отходить.
Был ли человек, который помог вам на первых шагах удержаться в том, во что вы поверили как в истину?
Да, несколько. Я искал, не оставался на одном месте, ездил в разные места, и два-три человека очень мне помогли. Один старый иеромонах – отец Сергий [Блэк], – рядом с которым я провел год. Он учился у о. Георгия Флоровского, у архиепископа Василия (Кривошеина), знал великую фигуру Русской Церкви – старца Софрония, и передал мне много прекрасного.
Потом – житие отца Серафима Роуза, тысяча страниц. Оно изменило все. После этого все стало предельно ясно: я хотел стать монахом. В 1996 году я поехал на Святую Гору и там крестился – об этом мы еще скажем.
Очень помог мне и епископ Василий – мы и сегодня близки, я ему звоню. Потом на Святой Горе был еще один человек. И сам старец Ефрем, с которым мой отец познакомился в 1994 году, через два года после того, как родители стали православными. Так что людей было немало.
Вы приняли истину, но продолжали искать – и правильно делали. Пребывание на Святой Горе сыграло решающую роль? Вы ведь хотели остаться там, стать монахом, принять крещение?
Да, я хотел стать монахом. Я не монах – не стал, хотя хотел. Но это была не моя воля, а воля Божия. Об этом у меня целая история.
Расскажите, как это было.
В 1996 году я впервые поехал на Святую Гору и обошел все 20 монастырей, кельи, поднимался на вершину – провел там почти два месяца. В конце концов меня крестили: в Америке меня приняли через Миропомазание, а святогорские отцы не считают это правильным способом принятия. Крестил меня старец Парфений в монастыре Святого Павла. Старец – святой человек, по-настоящему святой, и это было для нас великой честью и благословением.
Потом я вернулся в Америку и начал издавать журнал Divine Ascent («Божественное восхождение»). Пробыл там год, но сердце мое было на Святой Горе, и в 1998 году я вернулся туда и нашел своего старца – одного из пяти ближайших учеников старца Ефрема. Он сыграл решающую роль в моей жизни: без него не знаю, где бы я сегодня был. Духовник – самый важный человек в жизни, альфа и омега.
Я остался по его благословению в Греции. Я хотел стать монахом, но он сказал: «Лучше тебе стать священником». Я ушел со Святой Горы с трудом – не хотел уходить, – но принял это как волю Божию и через неделю встретил будущую матушку. Мы поговорили два-три раза и решили пожениться. Я хотел, чтобы она стала матушкой, а она подумывала о монашестве.
Это тоже показало мне то, что говорил старец: если слушаешься, Бог все устроит.
Да, все благословенно, и я в это тоже верю.
Так и вышло. Но послушание – это трудно, это постоянная борьба. Оно требует смирения, борьбы против своей воли и своих помыслов. Я остался, поступил на богословский факультет, но по-прежнему ездил на Святую Гору три-четыре раза в год. Там я и научился Православию. Святая Гора была для меня школой духовной жизни, и так я пришел на богословский факультет.
Докторскую я написал не потому, что ставил такую цель, а потому, что хотел дать Церкви что-то важное. Поэтому выбрал эту тему и годами занимался вопросом принятия еретиков в Церковь. Как я уже говорил, он определяющий: это основа, чтобы понимать границы Церкви, ее идентичность и многое другое. Слава Богу.
Что дало Православие: различение духов
Что Петр нашел в Православии такого, чего не хватало в его прежней вере?
Жизнь и истину. Если ты не жил вне Церкви, среди инославных, тебе этого не понять – это вопрос опыта.
Инославие – это религия, а не откровение. Там нет Духа Святого, нет благодати в таинствах и нет никакого представления о различении духов. Вот что отделяет Православие от всех остальных: различение духов.
За течениями и идеологиями стоят духи, бесы. Это не просто идеи – это и движение духов. Поэтому, говоря о различении духов, имеешь в виду не только бесовское действие или присутствие как таковое, но и все следствия, все движения, которые исходят из падшего мира и направлены против спасения мира и человека. Православие их распознает. Если подвизаешься и ум очищается, начинаешь видеть и понимать: это от Бога, а это от диавола. Есть критерии. Вне Церкви этих критериев нет.
Помимо ответа, который можно найти в университетском учебнике, я хотел бы спросить вас как священника и человека – чтобы помочь тем, кто нас будет смотреть. Ведь нас слушают не только православные, но и люди других исповеданий и религий, которые хотят узнать, как когда-то хотели вы. Назовите одно-два различия в вере, которые увидели лично вы. Вы сказали, что Православие – это жизнь.
Их очень много. Все знают, что различаются догматы, – об этом можно говорить, но это не самое главное. Конечно, новшества западных – филиокве, папское главенство и прочее – увели их далеко от веры апостолов. Но еще до того, как они впали в эти заблуждения, они оставили аскетическую, исихастскую жизнь.
Исторически я не могу этого строго доказать, но так следует из духовных законов. Из духовной жизни мы знаем: догмат и этос (духовный строй жизни) неразделимы. Когда отпадаешь от этоса, от образа жизни, отпадаешь и от догматов. Это как закон. Поэтому прежде чем уйти от соборной системы и поверить в главенство папы, прежде чем принять филиокве – еретическое учение о Святой Троице, о Духе Святом, – они отпали в образе жизни, в этосе, в опыте.
В этом и мы можем ошибиться, если не строги в жизни.
Или если слишком строги, добавил бы я. Обе крайности.
Да, сегодня есть обе крайности, и я бы сказал, что они сходятся в своем образе действий. Они похожи друг на друга, потому что обе от мира: у обеих мирское мудрование и рационализм. Они могут ругать и ненавидеть друг друга, но они подходят друг другу. Царский путь не имеет ничего общего ни с той, ни с другой.
Важно понимать: дело не в том, чтобы «поправить» первенство папы – и будет единство. Кто так говорит, находится в прелести. За тысячу лет произошло множество других вещей, которые нас разделяют. Это знает всякий, кто сам прошел путь от англикан и папистов к Православию.
Например, у них святым считается Франциск Ассизский. Но если прочитать его житие, ясно, что это не житие святого Православной Церкви. Там очень многое, о чем любой старец здесь сказал бы: это прелесть, неверное понимание. Приведу один пример из сотни: он молил Христа дать ему Его стигматы. Одна эта просьба – уже прелесть. Мы с вами можем носить на себе «язвы Господа» и страдать, в том числе телесно, как Христос, но не просить об этом. А он попросил и получил. И не только он: еще около двухсот «святых» папской церкви имели стигматы, из которых шла кровь, вплоть до падре Пио, жившего несколько десятилетий назад. Это знаки прелести, а не святости.
Так о каком единстве может идти речь, если мы «поправим» один-два догмата? Мир – вот что точно разделяет. Подытожу: человек, приходящий в Православие из другого исповедания, поймет его через примеры, которые дает вера, – через подражание святым и православный образ жизни.
Протестантизм и «две лодки»
Влияет ли протестантизм на Православие? Я имею в виду: многие считают жизнь протестанта более легкой. Некоторые из тех, кто нас услышит, находятся где-то посередине и говорят: «Можно быть немного православным, даже больше православным, но делать и кое-что из того, что делают протестанты – там все свободнее». Влияет ли это на мышление человека, который хочет стать православным?
Христианин – «не от мира», он в мире, но не от мира. Протестантизм – от мира. Другими словами, такой человек хочет жить по-мирски. Так нельзя. У него два господина, сердце его разделено – оно отдано и миру, и Богу. Так не бывает, это не устоит: как говорит Господь, одного он будет ненавидеть, а другого любить. Нельзя стоять в двух лодках, никак.
Скорее всего, такой человек еще вообще не знает Православия.
Он на полпути, в поиске.
Да.
Святые отцы и пастырство
Знают ли, по-вашему, православные в Греции и в США богословие святых отцов и Вселенских соборов? Знаем ли мы – и я в первую очередь, – по какому пути идти, в каком ритме и как долго? И расскажите подробнее об Америке.
Если мы трудимся духовно и стараемся быть в послушании у духовника, если у нас добрая настроенность и мы стараемся подвизаться, видеть себя, обрести самопознание, – тогда у нас будет возможность усвоить учение святых отцов, Вселенских соборов и все Предание. Если этого нет, дверь закрыта, книги закрыты. Мы не будем ни понимать, ни переживать.
Первое – это отсечение своей воли, послушание, смирение. А потом понемногу начинаем вкушать Духа Святого, и тогда понимаешь, что пишут и чего хотят святые отцы.
Это область личного поиска или это касается и пастырства – вашего, священников?
Безусловно, духовник, священник должен вести. Он тайноводец: должен ввести людей в таинства Христовы, в жизнь Церкви. Это его дело.
Кто приводит людей в Церковь – Христос, священник или оба вместе?
Разве есть разделение между Церковью и Христом в пастырстве? Нет.
Конечно, Церковь – это Христос, это не обсуждается, я не об этом. Я о том, чтобы человек пришел, воцерковился и участвовал в таинствах Православной Церкви – это ведь сочетание того и другого, в том числе пастырства священника?
Да, но дело священника не в том, чтобы «затащить» человека любой ценой, опуская планку и все облегчая. Потому что так он скорее выталкивает его наружу, чем вводит внутрь. Никакого давления – но и никакого «кроя и шитья» Предания, никакого облегчения жизни во Христе. Это прелесть. Он должен говорить истину, как говорит Христос: он представитель Христа и должен передавать людям слова Христовы.
Есть такая идея, будто это мы приведем людей внутрь. Я сам себя толком не могу ввести – и я буду вводить других? Нет. Я приведу ко Христу. Работает Христос. Христос приводит, Христос устраивает, Христос ищет человека и приводит его. Я должен верно хранить залог веры, и тогда дверь открыта. Если я не храню залог, Предание и догматы, это я закрываю дверь человеку.
Вы правильно сказали – не кроить и не перешивать Предание по мерке каждого. Это «вера, подстроенная под меня, под вас». Это ошибка, и я с вами согласен. Одно дело – менять и урезать, другое – шаг за шагом приближать человека. Тут есть место икономии.
Конечно, есть икономия – мы бы применили много икономий, но не в ущерб цели, вере и истине. Потому что на пути человек может видеть одно, а в конце увидеть другое и сказать: «Вы мне говорили не так».
Есть и такая прелесть у клира: думать, что у тебя есть власть, которой нет, и пытаться делать то, что не твое дело. Например, считать, что я должен человеческими средствами привлекать людей. Нет. Я должен уйти с дороги – чтобы людям явился Христос, а не мои выдумки.
Единая Церковь и экуменизм
Тождественна ли Единая, Святая, Соборная и Апостольская Церковь Православной Церкви?
Безусловно, она одна. Христос один, «един Господь, едина вера, едино крещение». Иного нет.
Нет двух Церквей и никогда не будет.
Именно тождественна – полностью совпадает?
Это наша идентичность. Это не так, будто есть еще один «ты» где-то, будто ты разделен надвое. Ты один и тот же – Церковь и Христос «вчера и днесь и во веки» неразлучны. Кто говорит о разделенной Церкви, находится в прелести. Кто утверждает, что Церковь разделилась или может разделиться, – не знает, что говорит, не знает Христа. Скажу прямо: это вопрос веры. Мы говорим «верую во Церковь» и исповедуем это трижды в день – на Литургии, на повечерии. Каждый день христианин произносит: «Верую во единаго Бога… во едину Святую… Церковь». Мы не говорим, что Церковь «существует», – мы веруем в Церковь, потому что она Богочеловеческое Тело.
Разве может Христос разделиться, распасться на куски? Нет.
И все же мы делаем это своим поведением – так нам кажется.
Это другое. Мы уходим из Церкви, когда следуем своим страстям. А сейчас мы говорим о нашем Символе веры, о том, что мы считаем Церковью.
Единосущная и нераздельная. Теперь я хочу, чтобы Вы дали толкование слову «экуменизм» и сказали, в чем видите главную опасность для Православия. Повторю вопрос, он составной: ваше личное мнение – не буквальный перевод слова, а его разбор, – и какую главную опасность для Православия несет экуменизм?
Не я это говорю – святые говорят, что экуменизм есть искушение последних времен.
Не пересказывайте мне святых. Я хочу ваше мнение.
Мое мнение ничего не стоит, и я не скажу вам, «как понял я». Важно то, что говорят святые. Но вот что есть. Есть экуменическое движение – я написал о нем книгу, она есть и по-гречески: «Миссионерские истоки современного экуменизма», небольшая книжка.
Это движение возникло среди протестантов в миссионерской среде около 1880 года: протестантам нужно объединиться между собой. Цель никогда не состояла в том, чтобы вернуться в Единую Святую Соборную и Апостольскую Церковь. Все всегда было ради практических целей – ради успеха миссии. Так было, и до сего дня это не изменилось. По сути, это мирские расчеты, идеи и желания протестантов. А мы вошли в это движение, в эти рамки – и до сих пор ничего не изменили. Нам кажется, что мы чего-то добились, но на практике я не вижу никакого улучшения.
Потом, в 1965 году, туда вошли паписты, и экклезиология Второго Ватиканского собора определяет все последующие годы. Немало православных находится под влиянием богословия Второго Ватиканского собора, а это по сути новое понимание Церкви. То есть экуменизм – это и движение, и определенное понимание Церкви.
В понимании того, что такое Церковь, экуменизм – это ересь. Он говорит о разделенной Церкви, о Церкви, внутри которой есть ересь, о Церкви, которая может состоять из частей. Эти идеи доходят даже до таинств: утверждают, что таинства существуют и вне Церкви. Но вне Церкви таинств быть не может. Все таинства и само таинство Церкви едины, их нельзя разделить.
Все эти теории о Боге целиком принадлежат нашей эпохе. Это не святоотеческая мысль, она не от отцов. У отцов берут кусочки, чтобы построить красивую теорию, – и все это ради мира сего, ради какого-то успеха.
Так вот, эти теории, эта господствующая идея о Церкви – величайшее искушение последних времен. Потому что это посягательство на Богочеловеческую Личность Христа, а это и есть искушение христиан последних времен: они потеряют веру на экклезиологическом уровне. Они уже не будут верить, что Церковь существует в мире, – будут считать, что она распалась на куски, как верят очень многие. А если нет Церкви, нет и спасения. Значит, Христос – не «Тот же вчера и днесь и во веки», и надо «строить» новую Церковь. Такова цель.
Вы считаете, что в конце концов к этому и придут?
Я думаю, что дальше Церкви люди в ближайшие дни придут к тому, чтобы принять теории так называемого перенниализма. Это идея, которую мы уже годами слышим от папы Франциска и других: будто религии спасают, будто все религии – пути, ведущие ко Христу и ко спасению. Корни этого уходят на 100–150 лет назад – к Фритьофу Шуону, например, [Рене] Генону и другим, которые верили, что внешне религии разделены, но внутренне едины, что все религии – откровение одного и того же Бога разными способами.
Вот к чему придет экуменизм, и это будет «религия будущего», о которой говорил отец Серафим Роуз, – религия антихриста.
Получается, что внешнее разделение и внутреннее единство видят только они, а мы – нет?
Так они и говорят: если ты достаточно «просвещен», то видишь это внутреннее единство. Эти интеллектуалы держатся таких идей, опираясь, по сути, на одну лишь силу ума. Шуон и подобные ему обладали поразительными способностями рассудка. Они замечают сходства: так учит буддизм, так учит Христос, в чем-то они совпадают, – и делают вывод, что все ведет к одной цели.
Значит, нужно быть интеллектуалом, иметь диплом, учиться – значит, Бог открывается только дипломированным?
Вы прямо сняли ответ у меня с языка. Все как раз наоборот. Церковь воспевает рыбарей, а не интеллектуалов.
Ересь, еретик, ересиарх
Отче, что такое ересь? Дайте мне минуту объяснить. Мы, миряне, с очень упрощенной логикой каждый день пишем на богословские темы, ничего не зная о Боге. Мы даем уроки, становимся учителями, не принимаем возражений: «Я прав». На ту же тему другой пишет иное – и тоже «прав». Но все мы сходимся в одном недоумении – те, кто готов прочитать на две минуты больше другого: что же такое ересь, кто такой еретик и прежде всего – кто такой ересиарх?
Ересь – это когда берут часть целого и выдают ее за целое или толкуют иначе, чем ее приняли святые отцы. Это когда вносят что-то новое или искажают то, что мы восприняли от отцов, и делают это точкой раскола, так что люди разделяются по этому признаку. Это уже не кафолическое, не соборное и апостольское учение, а лишь его часть.
Часть?
Да. И в конечном счете не важно, о чем именно идет речь – о Лице Христа, о Святой Троице или о Церкви. Если учение расходится с принятым нами залогом веры, это ересь. А залог веры – непременно плод опыта: мы не «придумали» его, не решили, что хорошо бы говорить о Боге вот так. Еретики же приходят к новому богословскому взгляду путем рассуждений и начинают его насаждать. Так было, например, с филиокве: его породила не соборная Церковь, а небольшая группа, и лишь постепенно его приняли все на Западе.
Общее у еретиков, как говорит святой Иоанн Лествичник, – гордость. Гордость вместе с рассудочностью.
Простите, снова перебью: гордость, эгоизм включают в себя «открытие». То есть берут кусок, толкуют его как хотят, обычно искажают, и говорят: «Вот что я нашел».
Да. Обычно за этим стоят мирские расчеты – например, иконоборчество, а сегодня, думаю, экуменизм.
Кстати, сегодня мы празднуем Седьмой Вселенский собор.
Да, сегодня – память Вселенского собора, на котором были восстановлены иконы. И вспомним, что за несколько лет до Седьмого Вселенского был еретический собор, где около 350 епископов [на Иерийском соборе 754 года – 338 епископов] утвердили то, чего хотел император, – иконоборчество. Значит, и мирская власть, политика часто стоит за ересью. И сегодня происходит то же самое: нередко из-за политиков и мирских расчетов мы вводим новые теории о Церкви и прочее.
Отмененный доклад о старце Ефреме
Если мы начнем такую дискуссию, отче… А я знаю, что у вас еще доклад после эфира.
Нет у меня доклада.
Как это нет?
Был доклад. Сегодня, в воскресенье, в храме Святого Димитрия, в рамках Димитриевских торжеств. Но некоторые люди по своим причинам, к сожалению, не хотят слышать о старце Ефреме.
Простите, но я обязан спросить: я здесь в роли журналиста, а вы и сами занимаетесь похожим делом. Интервью было запланировано – и вот оно состоялось. Доклад был запланирован – а доклада нет. Вы не столько отвечаете, сколько ставите меня в затруднительное положение. Что произошло?
Доклад был отменен по распоряжению Патриархии, причину которого я не знаю.
Откуда вам это известно?
Нам сообщили организаторы: к сожалению, в последний момент – за три часа до доклада – мы не можем его провести, потому что Патриархия не хочет, чтобы он состоялся.
Слава Богу за все. Видимо, что-то изменилось, что именно – не знаю.
«Слава Богу за все» – прекрасно и правильно сказано. Изменилась программа? Я правильно понимаю, что причину вам не сообщили?
Не сообщили. Просто сказали, что выступление невозможно. Но тот, кто принимал это решение, мог бы хотя бы из уважения учесть, что человек прилетел с другого конца света, а люди собирались прийти послушать о старце Ефреме.
О чем вы сегодня хотели рассказать?
О старце Ефреме и особенно о его деле, совершенном внутри Патриархии, в Архиепископии Америки. Было бы видно величие Церкви, личность старца и плоды его трудов. Такова была тема. Кто не хочет это слышать и почему – это вопрос, на который у меня нет ответа. Не знаю.
Иду дальше. Как вас известили – по телефону, сообщением?
Один телефонный звонок.
Откройте нам что-нибудь еще.
Я знаю только, что доклад отменен: «Большое спасибо, что приехали с другого конца света, но его не будет». Не знаю. Нам не скажут. Хорошо бы сказали, почему не хотят слушать о старце. Не думаю, что дело в этом, – видимо, виновато что-то другое. Но никаких объяснений нет. Бог знает.
Так о чем мы говорили? По сути, о ереси.
О том, что такое ересь, кто такой еретик и кто такой ересиарх. Мы остановились на еретиках.
Еретики часто движимы мирскими расчетами, властью – стремлением удержаться у власти. У них нет опыта святых. Они не распинают себя, как святые, не пребывают постоянно на кресте в том смысле, чтобы служить прежде всего Церкви, а не миру. Таков облик еретиков: сначала они отпадают от пути, от этоса, а потом вводят новшества в догмат. Обычно так. Бывает, что сначала отходят от догмата, а потом падают и в жизни, но обычно наоборот. И в обоих случаях – гордость, эгоизм и своекорыстие. Этого надо остерегаться.
Определение еретика вы дали. А ересиарх? Что это значит экклезиологически – по святоотеческим трудам, по вашей учебе и для вас лично?
Известные ересиархи – Арий, папа… поистине это самые тяжелые и худшие случаи в истории. И опять же – обычно ради своих причин: ради известности, власти, славы, имени. Они упорствуют в каком-то ложном учении и увлекают за собой людей. То есть это люди диавола, а не Распятого – не того крайнего смирения, к которому мы должны хотя бы стремиться.
Межхристианские диалоги и совместные молитвы
Сегодня ведется немало межправославных и межхристианских диалогов. Видите ли вы в них какой-то положительный или хотя бы значимый результат?
Думаю, даже экуменисты, которые сегодня продвигают эти диалоги, уже поняли, что ничего не добиваются. Стоит сказать вот о чем – об этом я бы говорил и в сегодняшнем докладе.
Если 5–10 лет назад у нас в приходах в Америке было по пять оглашенных, то сегодня – по 50. Иногда – по 100–150: рядом со мной есть приход, где 150 оглашенных.
Почему так происходит? Именно потому, что сегодня, как никогда прежде в истории Америки, Православие представлено в интернете, в приходах, в обществе правильно – без скидок и дипломатии, как подобает, исповеднически. Приходят ищущие люди, чтобы найти истину, – и находят ее. Ничего другого им не нужно: они хотят истины, потому что истина освобождает от всего остального и дает им покой.
К экуменизму это не имеет никакого отношения.
Что еще нужно, чтобы понять: для Церкви экуменизм – большое ничто? В лучшем случае это потеря времени, в худшем – путь к антихристу. У экуменизма нет будущего. Он нужен разве что тому, кто когда-нибудь хочет оставить Церковь и стать папистом. А в остальном люди бегут от инославия и становятся православными.
Решение – миссия. Я много раз говорил это и писал в книгах: противоядие от экуменизма – миссия. Эти две вещи не могут сосуществовать и сотрудничать. Подлинное Православие не может идти рука об руку с экуменизмом – они противоположны.
И еще. Каково ваше личное мнение о совместных молитвах с инославными?
Опять же, мое мнение ничего не значит – важно, что говорят отцы. Мы даже издали книгу отца Анастасия Гоцопулоса о священных канонах: что говорят святые отцы и каноны о совместной молитве. Но не слушайте ни отца Анастасия, ни меня – послушайте святого Паисия.
В его житии рассказывается: пришли двое папистов, чтобы вместе прочитать «Отче наш». Он сказал: «Я не могу молиться с вами вместе. У нас не одна вера». Условие молитвы – вера, общая вера. И из настоящей любви – не ложной, мирской, а подлинной – святой Паисий сказал, что мы не можем молиться вместе. Именно чтобы они почувствовали, чтобы у них появилось «доброе беспокойство», о котором говорит святой Паисий.
Вот что мы должны дать людям – доброе беспокойство. А экуменизм дает противоположное: ложный покой, будто мы уже едины. Это худшее, это не любовь. Мы не любим других, когда создаем впечатление, будто мы уже едины. Это от мира сего, это диавольское, не от Бога.
Но мы можем молиться за инославного?
Непременно, постоянно, с поклонами и, если можем, со слезами. Конечно, молиться за них – но не с ними.
И за грешников – за тех, кого мы считаем грешниками.
Все примеры святых и Христа показывают нам именно это.
Православный этос
Ваш сайт называется Orthodox Ethos. Вы выбрали греческое слово «этос» [нрав, образ жизни].
Да, это очень важно. Самое трудное…
Говорите, а потом я спрошу.
Я выбрал это слово, потому что мы говорим о православии и о «православной практике», но главное – обрести этос. В этом трудность для западного человека, для новообращенного, для американца. Чтобы обрести этос, нужны примеры, нужно подражать. Когда видишь святого – как он сидит, как говорит, как стоит… Так я увидел 32 года назад старца Ефрема. Я тогда не знал греческого, но увидел его – и этого было достаточно. За секунды я понял, что такое святой и в чем цель моей жизни.
Просто увидев его?
Да. Тем, как он смотрел на меня, как говорил, как сидел, как ходил, он показывал, что им владеет Святой Дух, что все его тело, каждое движение исполнены Духа. Это был урок жизни, и слова были не нужны. Вот что такое православный этос – это святость. Это значит стяжать определенный образ жизни. Христос – не только Истина, но и образ жизни. Это нужно подчеркнуть: если у нас будет такая жизнь, мы не ошибемся и в догмате. Вот что нам нужно стяжать.
Но это трудно, потому что у нас нет примеров. Не получается. Если остаешься в рационализме, в идее Православия, только в его исповедании, – у тебя нет опыта Православия. Ты не идешь вперед и не меняешься, не обретаешь самопознания, не видишь себя и не можешь преуспевать духовно. Даже если ты прекрасно знаешь каноны и всю историю – это не имеет значения.
Рационализм и вера
Мне кажется, рационализм вообще ни в чем не помогает. Желая помочь нашим зрителям, скажем: веру, как наша православная, нельзя прожить с безудержным рационализмом. Нужно мыслить и опытом, и душой – то, что постигает ум, надо хоть немного и прочувствовать. Как вы, когда увидели старца Ефрема: вы не сказали «он святой, потому что я его увидел», а «он святой, потому что я его почувствовал».
Да, не останавливаешься на рационализме. Такова вера: мы живем по вере. А вера – не только то, что случится в будущем. Вера – это доверие, непосредственное отношение с Богом. Мы живем доверием ко Христу. И это превыше рассудка. Более того, все Евангелие проповедует превышение естества: от Воплощения до последнего таинства Церкви мы имеем превышение порядка естества. Святое Причастие не вмещается в пределы логики или природы, основной природы вещей. Оно превыше.
Вся наша жизнь должна быть в этом состоянии – жить по вере. Это не просто верить во что-то: «Бог добр и устроит нас в будущем». Сейчас, непосредственно, у меня есть отношение с Ним, и я живу, иду внутри этого отношения: Бог – Его промысл, Его воля. Я ищу Его воли превыше всего.
В житии старца Ефрема меня поражает, что он, как и святой Иосиф Исихаст, во всем хотел исполнить волю Божию и не делал ни шагу, не будучи уверен, что это воля Божия. Они могли ждать очень долго, прежде чем принять решение, если не было знака или чего-то, что говорило: это воля Божия. Вот так надо жить и нам, насколько можем. Рассудок тут нам не поможет – мы ошибемся.
В этом кресле, где сидите вы, несколько дней назад сидел господин Константинос Фунтас – физик, работающий в ЦЕРН. Разговор зашел о Святом Причастии и коронавирусе. Он возражал тем, кто призывал: «Причащайтесь, ничем не заразитесь». Минут пять мы это обсуждали – с некоторым напряжением, здоровым научным напряжением с его стороны, а я ведь не ученый. И дошли до святой воды. Я сказал ему: «Если не согласны насчет Причастия, возьмем хотя бы святую воду». И предложил опыт: берем в киоске две бутылки воды. Одну освящает отец Петр, другую нет, и ставим их куда-нибудь на два года. Через два года в одной заведется все что угодно, а другая останется чистой. Он засмеялся – но не сказал «нет».
У него нет опыта – вот видите.
Вот здесь и есть рационализм – вы сказали очень верное, мудрое слово. Я не урок читаю, но я пережил это на Святой Горе с покойным отцом Нисимом, который жил напротив Кутлумуша: мы много говорили о рационализме. Это катастрофа для тех, кто не знает. Я первый: раз не знаю, пойду логическим путем. Нет, так не бывает.
Так и есть, как ты говоришь. У человека не было опыта, поэтому он к этому и приходит. А Бог показывает, что молитвой меняется все. Это показывает жизнь Церкви.
Помню, 30 лет назад в Чикаго было чудо: мироточила икона Богородицы – истечение было даже из глаз, очень впечатляюще. Мы все поехали туда. Там был епископ Василий, о котором я говорил, – он очень важен в моей жизни. Журналист спросил: «Как объяснить это чудо?» А епископ ответил: «Но у нас чудеса каждую неделю, каждый день в Церкви. Святое Причастие – чудо. Нас это не удивляет. Это жизнь Церкви».
Если не живешь в Церкви, не можешь превзойти логику и избежать рационализма. Ты живешь в этих рамках, и они тебя ограничивают. Ты не живешь жизнью – ты живешь, по сути, как в клетке, ты не свободный человек. А в Церкви рождаются свободные люди, потому что они живут превыше рассудка.
И чтобы закончить с господином Фунтасом: в конце он в шутку даже извинился: «Простите, что сказал не то, что вы хотели услышать». А я ответил: «Вы сказали то, что должны были сказать. Нам не нужны люди, которые со всем соглашаются». Прекрасный ученый, большой юморист, остроумный человек – он дал нам очень хорошее интервью и произвел очень хорошее впечатление.
Любовь и критика
Православный этос. Согласимся, что в этос входит любовь – возможно, она и есть его опора.
Конечно, но любовь Христова, а не просто человеческая. Мы живем – Христос живет в нас, и во Христе мы любим. Это не человеческая любовь. Это благодать Божия, которая живет в нас, и ею связаны верующие – в ней мы едины.
«Если любви не имею, то я ничто», – апостол Павел, Послание к Коринфянам.
Вспоминаю, что недавно рассказал мне один святогорец, – мне это очень понравилось. Он много раз встречался со старцем Ефремом и каждый раз после этого плакал и недоумевал: что же такое есть в старце, в святом человеке, во всяком святом? И понял: это живущая в нем любовь Христова. А позже ему попалась старая беседа старца, где тот вспоминал, как, приехав в Америку, молился: «Христе мой, я не смогу трудиться здесь для Тебя, если Ты не дашь мне Твоей любви, чтобы я мог отдавать ее людям». Речь не о любви мира – эмоциональной, человеческой, часто эгоистической. Та не имеет ничего общего с жертвенной, распятой любовью Христовой, которая меняет все.
Вспоминаю, что недавно рассказал мне один святогорец, – мне это очень понравилось. Он много раз встречался со старцем Ефремом и каждый раз после этого плакал и недоумевал: что же такое есть в старце, в святом человеке, во всяком святом? И понял: это живущая в нем любовь Христова. А позже ему попалась старая беседа старца, где тот вспоминал, как, приехав в Америку, молился: «Христе мой, я не смогу трудиться здесь для Тебя, если Ты не дашь мне Твоей любви, чтобы я мог отдавать ее людям». Речь не о любви мира – эмоциональной, человеческой, часто эгоистической. Та не имеет ничего общего с жертвенной, распятой любовью Христовой, которая меняет все.
Из нашей беседы я понимаю, что вы молитесь за тех, кого обличаете. Вы делаете это до того, как обличить, или после?
Нужно молиться постоянно – и до, и после. К сожалению, мы люди. Часто мы говорим рационально правильно, но без любви – поэтому это не дает такого результата. Мы стараемся делать все с любовью, чтобы был результат.
Святой Паисий тоже прекрасно говорит об этом. Истиной можно ударить человека, вместо того чтобы освободить его, – так бывает, когда мы говорим без любви. Подвиг верующего в том, чтобы все делать с любовью. Истина и любовь никогда не должны разделяться. Это трудно, потому что сегодня так много вызовов: постоянно приходится говорить о проблемах и острых темах, и нужно рассуждение – когда говорить, а когда промолчать.
Диалог с оппонентами
Как вы думаете, может ли принести пользу встреча с тем, кто давно с вами не согласен или кого вы критикуете?
Я бы очень этого хотел. Очень хотел бы беседовать и встречаться с теми, кто меня ругает или со мной не согласен.
Значит, диалог должен вестись, даже если не приносит желаемого результата?
Смотри, не всякий диалог. Бывает диалог ради диалога. Старец Афанасий Митилинеос говорит – я даже делал беседу на основе его слов, – что есть диалог от Бога и диалог от диавола. Нужно различать. Не всякий диалог хорош, и мы не ведем диалог ради диалога. Например, диалог Евы со змеем был лукавым. С него начинается сосуществование со злом.
Точно подмечено. Там не было общей проблемы – был обман. А у нас здесь общая проблема.
Если есть расположение учиться… Ко Христу приходили с разным настроем. Одни приходили как ученики – чтобы что-то уяснить, глубже понять: «Господи, объясни нам». Так приходили ученики. И это благословенно, потому что они шли ко Христу со смирением и хотели научиться. Я говорю не о себе, а о Христе: каждый идет ко Христу через кого-то, но ищет он Христа. Важно, с каким расположением он идет. Если расположение доброе, диалог приносит плоды, как мы видим на примере апостолов. Фарисеи и другие тоже приходили и вели со Христом диалог. Но результат был плачевным, потому что не было смирения и готовности покориться.
В этом и состоит проблема экуменизма. Когда в 1965 году начался диалог между папистами и православными, его определили, если не ошибаюсь, греческой формулой «επί ίσοις όροις» – «на равных условиях», то есть стороны стоят на одном уровне. Это ошибка. Не может быть диалога на равных с ересью – как будто Православие и ересь стоят на одном уровне! Такой диалог не принесет плода. Если же инославные приходят ко Христу – а Церковь и есть Христос, – приходят в Церковь с желанием уяснить, научиться и покориться ей, это благословенно, и будет всякое благо. Но экуменический диалог строится не на этой основе.
Задержусь еще на диалоге, но не на экуменическом. Допустим, мы с вами не согласны и спорим в соцсетях: вы пишете одно, я другое, вы мне отвечаете, я – вам. А читающие нас люди уже ранены этим спором. И вот в какой-то момент мы договариваемся встретиться лично и прекратить «войну» в соцсетях. Кто из нас пойдет к другому как ученик?
Настоящий ученик Христов всегда ученик. Да, он может говорить, что говорит Христос, что говорят святые отцы, но себя ощущает учеником. Поэтому ему не трудно пойти вместе с другим ко Христу как ученик.
Хорошо, спрошу иначе. Кто первым напишет или позвонит другому со словами «Давай поговорим»? Вопрос конкретный, и это вопрос эгоизма.
Может быть, вопрос эгоизма, а может быть – рассуждения. Не всегда одно и то же. Может быть и безрассудное продолжение диалога. Помните пример патриарха Иеремии с протестантами-лютеранами?
Расскажите этот пример.
У них годами шел диалог – тогда, в XVI веке [переписка патриарха Иеремии II с тюбингенскими богословами, 1573–1581], – и в какой-то момент патриарх сказал: «Довольно. Этот диалог не имеет смысла». Патриарх его прекратил. То есть не всегда нужно вести «диалог ради диалога», говорить и говорить. Иногда лучше прервать, чтобы другой сам подумал, поборолся, помучился. Бог, конечно, никогда не перестает говорить с человеком, но нам не всегда полезно говорить со всеми обо всем.
А что трудно лично для вас? Вспомните человека – если хотите, не называйте ни имени, ни должности, ни сана, – с которым стоило бы поговорить, но вам не хочется. То есть вы понимаете, что разговор мог бы принести пользу, но не решаетесь, потому что слишком с ним расходитесь.
Не буду называть имя.
Можете говорить что угодно, я не давлю. Любое имя и любой сан.
Я бы очень хотел поговорить с теми церковными иерархами, которые считают, будто мы, время от времени критикующие отдельные решения и документы, ненавидим, скажем, институт Патриархата. Вот так.
Патриарх – православный епископ?
Что значит «православный»? Правомыслящий, «право правящий слово истины» – или православный по титулу? Кафедру он, безусловно, занимает.
Вопрос ясный: он православный епископ?
Если это означает, что он «право правит» – на мой взгляд, нет, не на 100%. Он допускает ошибки в экклезиологии.
Перейдем ко второму вопросу. Мы молимся и за тех, кто ошибается.
Разумеется, молимся.
Значит, вы бы с ним поговорили, и это было бы полезно?
Дай Бог. Я никто, простой священник из Фессалоник – у Патриарха нет времени говорить со мной.
Не ставьте так вопрос. Допустим, он захочет поговорить с вами.
Конечно, мы будем рады побеседовать.
Православный ли он? По положению – безусловно: он Патриарх Константинопольский. Но «право ли правит слово истины» – нет. Так что решать здесь не мне. Это вопрос соборный, вопрос Поместных Церквей. Вся соборная система должна исправлять любого епископа, где бы он ни был, если он не «право правит». Это дело Церкви.
Меняю вопрос. Отец Петр идет по Техасу и встречает Патриарха или любого человека, с которым у него, с которым у него, скажем так, чисто человеческие разногласия. Ведь не от Бога же они.
Да, я так считаю.
Вы с ним заговорите? Он с вами заговорит?
Конечно.
Все. Следующий вопрос. Итак, вы молитесь за тех, кого подвергаете богословской критике – именно богословской.
Да, это не личный вопрос.
Поэтому я и говорю о богословской критике – и у другой стороны должно быть право на ответ. С тех пор как в Союзе православных журналистов мне сказали, что я буду брать у вас интервью, я читаю ваши материалы и больше всего обращаю внимание на то, как вы пишете и говорите. Для меня это альфа и омега. Вы указываете на проблему, но и предлагаете решение – не останавливаетесь на ней лишь для того, чтобы о ней кричать. Для меня главное именно это. Без предложения осталась бы одна проблема. А вы предлагаете решения, опираясь на святых отцов и соборы.
Это так и должно быть. Какой смысл говорить о проблемах, если мы не ищем решения, не направляем к исцелению? Церковь – больница, мы исцеляем. Мы хотим исцеления – это главное.
В передаче, которую мы вели, нам часто приходило по 70, 80, 100 вопросов за вечер. Мы шли по три часа, во вторник и четверг. Сейчас веду реже, нет времени, а раньше – дважды в неделю. У людей столько вопросов, они жаждут узнать истину. Церковь должна давать людям ответы. Тысяча вопросов, но главный вопрос один: как мне спастись?
Верно. Это главное – по крайней мере для меня как журналиста и человека, оставим профессию в стороне. Нет никакого смысла, если духовник скажет мне только: «Ты ошибся», «Ты сделаешь вот это». Если он не скажет мне решения, у меня огромная проблема. Но он говорит решение, когда я все ему рассказываю. Иногда мы должны найти решение и сами, но и тогда он таким образом показывает нам путь.
Да, он показывает нам дорогу.
Украинский вопрос: корень в экклезиологии
Сейчас перед нами проблема, которая называется украинской.
Смотри, наша проблема, я бы сказал, всегда одна, и здесь тоже – Христос. В том смысле, что мы выбираем: следовать за Христом или следовать за миром. Отсюда начинаются все разделения, все проблемы. Задача в том, чтобы распознать, понять, обрести самопознание – когда мы отпадаем от пути Христова, – и покаяться.
Значит, кто-то должен покаяться в том, что произошло в Украине. У кого хватит смирения?
Говорят, некоторые уже понимают, что совершили ошибку. Теперь нужны мужество и вера, чтобы сказать «простите»
Возвращаемся к встрече. Кто первым позвонит, пошлет сообщение?
Тот, в ком больше Христа. В другом Он тоже есть, но в меньшей мере. Дело в том, что здесь отказ от своей воли и признание ошибки влекут огромные последствия. Это не просто личный выбор, и последствия будут не только личными. Тот, кто ошибся, должен себя распять. Но если распнет себя – вознесется, и в этом будет его спасение. Дай Бог, чтобы он на это решился – ради собственного спасения и ради блага Церкви, ради того самого церковного института, во имя которого, как утверждают, все и было сделано.
Как вы думаете, у архиереев – и у тех, кто выше, вплоть до патриархов, – есть духовник?
У архиереев? Да, есть.
Наверняка у них кто-то есть. Знаю, вы не ожидали этого вопроса, но я хочу его задать.
Откуда мне знать, есть ли у них настоящий духовник? Если нет – горе им, да поможет им Бог. Духовник – самое главное в Церкви, особенно для священника или архиерея. Если у тебя нет духовника, ты слеп. Знаешь, что говорят отцы? Кто сам себе духовник, у того духовник – глупец.
Господи, помилуй. Как, по-вашему, может человек прийти в себя и признать ошибку – я говорю об архиереях, – если считать, что кто-то, как вы сказали, не уточняя, виноват в украинском вопросе?
Скажу так: виноваты, может быть, обе стороны, но на разном уровне и в разных частях. А я говорю прежде всего об экклезиологии. Здесь проблема, за всей нашей проблемой – экклезиология.
Расскажите.
Это та же тема – и в экуменизме, и в экклезиологии применительно к украинскому вопросу: идентичность Церкви, способ, которым Церковь действует. Здесь большой кризис. Мы отпали от православного образа действий. Например – не буду называть имена и ситуации, – и сейчас в украинском вопросе, и в других: когда епископ говорит: «Я не несу ответственности, не хочу ответственности, пусть Патриарх отвечает и принимает такое-то решение», – а это ведь так важно, – и не хочет, чтобы работала соборная система, – простите, но у этого епископа проблема. Не православный у него образ мышления.
Что значит «пусть Патриарх решает за всю Церковь»? Это называется папизмом, а не православной экклезиологией. У нас в Церкви такое есть: во многих Поместных Церквах появился неопапизм, и хотят его уже сами архиереи.
Для меня это загадка. Ты хочешь этого, чтобы не нести ответственности? Или у них какие-то проблемы, не знаю, или их понимание Церкви глубоко искажено. Не может быть, чтобы решения, которые касаются всего православного мира, всей Церкви, принимал один человек, пусть даже Патриарх. Это не православно.
В Деяниях апостолов не сказано, что так сказал Петр. Сказано: «Изволися Духу Святому и нам» – Святому Духу и нам, а не мне. Вот здесь, я думаю, корень зла – и в украинском вопросе, и в экуменизме, и во всех темах, где у нас на этом уровне разделения: мы не следуем самому Православию, не следуем святым отцам. Отсюда начинается вся проблема.
Почему пал папа и все остальное? Потому что они не последовали святым отцам и отошли от них. Они не считали важным следовать отцам точно и строго – и вскоре ушли далеко. И мы ушли далеко, и не каемся, и не возвращаемся к началам. Конечно, здесь много факторов, в том числе политических. Но основа проблемы в украинском вопросе – вот эта.
Итак, вы у себя в Техасе. Звонит телефон: «Садитесь в самолет и прилетайте, например, во Францию». За одним столом, с одной стороны, – украинская сторона (мне не нравится делить Церковь на стороны, но иначе не скажешь), с другой – Вселенский Патриарх. И вам говорят: «Возьмите ручку и бумагу и напишите нам пять решений, не больше». Вы бы перевернули лист и сказали: «Послушайте, я предлагаю это, это и это»? Стали бы вы посредником, чтобы найти решение этой огромной проблемы?
Конечно. Каждый должен уступить, но на основе экклезиологии, православной. Это не обсуждается.
Сделаете?
Решение простое.
Как это? Теоретически – отказ от своей воли, и все остальное отступает?
Да. Мы должны быть готовы пожертвовать второстепенным, мирским, интересами. Если этого не происходит, мы не христиане. Если я настаиваю на второстепенном и третьестепенном и ставлю это выше Христа и единства во Христе, проблема, разумеется, продолжится. Так что решить ее нетрудно. Проблема в том, чтобы смириться.
То есть пожертвовать своим эгоизмом и мирским, о чем вы говорили.
Да. Но и следовать святым отцам. Это не только смиренные слова – «я плохой человек, благослови». Потом нужно исправить системные проблемы, которые возникают, когда мы уходим от святоотеческой мысли и святоотеческой экклезиологии.
Значит, сейчас вообще есть отклонение в этих вещах.
Да, есть.
Потому, может быть, и сложилась эта ситуация.
Все это знают.
Я не последний, кто знает, – я не знаю. Я спрашиваю вас.
Все знают, но никто не говорит. Это сегодня проблема: все ходят вокруг да около, и никто не скажет: «Вот она».
Почему так происходит? Потому что думаем о себе?
Смотри, в одном случае это может быть рассуждение, в другом – трусость. Не всегда одно или другое. В одном – мирское: «не потерять бы чего». В другом – действительно рассудительная позиция. Нужно смотреть на каждый контекст, каждый случай отдельно. Вот у зилотов нет такого рассуждения: у них все трусы и все мирские. А это не всегда так. Например, у старца Ефрема было поразительное рассуждение.
О старце Ефреме
Скажите несколько слов о старце Ефреме. Раз уж сегодня, как вы сказали, вы не скажете этого там, где должны были, скажите здесь – о святом Ефреме.
О старце – простите, что называю его святым, но я так его ощущаю. Через старца Бог спас Церковь в Америке. Еще 50–60 лет назад отец Иоанн Романидис писал, что если не приедет святогорец и не начнет строить монастыри, Церковь в Америке погибнет, потому что там дошли до крайностей обмирщение и протестантизация. И старец пришел – с огромной любовью, терпением, – тысячи душ в исповеди, в покаянии. Невероятный труд. В истории Церкви такого не было: 17 монастырей [в Америке], восемь в Греции, тысячи душ, сотни монахинь и монахов.
Но дело не столько в цифрах, сколько в качестве любви Христовой к каждому человеку, который оказывался перед ним. Ты это чувствовал. Входил к нему на исповедь – и чувствовал, что в эту минуту ты самый важный человек в мире для старца. Такая любовь. И он изменил тысячи душ – одним тем, что они соприкоснулись с такой любовью.
У него было огромное рассуждение. Это плод опыта, но и его любви: рассуждение – когда говорить, когда настаивать, когда молчать. Он никогда не отвечал на критику, которой его подвергали. Никогда. Это поразительно. Его страшно критиковали, лгали, говорили невероятные вещи, некоторые даже пытались его убить.
Убить?
Да, дважды – вы увидите в житии. Он многое пережил.
Что значит – пытались убить?
Да, дважды пытались его убить. Увидите в житии, которое выходит послезавтра. Я прочитал не все, только отрывки, – это огромный святой. Мы до сих пор его не поняли. Святой Порфирий говорил: «Старец Ефрем скрывает это» [свою святость].
А теперь это откроется – в свое время – и поможет еще большему числу людей. И до сего дня он действует после смерти: является, говорит, наставляет, помогает, молится. Он великий святой Церкви.
Слава Богу. На вашем сайте в логотипе – святой или старец в пещере, если я правильно помню. Кто это?
Это не конкретный человек. Он олицетворяет православный этос: молитву, сокрушение, любовь сердца к миру.
Отец Петр, который, очевидно, придумал этот логотип или в большой мере участвовал в его создании, следует тому, что он показывает людям? То есть сосредоточенности, уединению. Живете ли вы в соответствии с примером, который показываете людям?
Вы очень хороший интервьюер. [Смех.] Спросите жену – она, наверное, скажет «нет». [Смех.] Скорее нет. Я часто ошибаюсь. Это откроется в конце. Мы этого не увидим – надеемся, что за нас будут ходатайствовать и снизу, и сверху.
Но вот что: я стараюсь, что бы ни случилось, говорить истину – то, что говорят святые отцы. Даже если у меня самого нет такого опыта, горе мне, если я стану говорить иначе и противоречить святым и старцам. По сути я оглашенный: я еще учусь, что такое Православие, и буду учиться до конца. Стараюсь постичь это на опыте. Жизнь святых, жизнь старца Ефрема так далека от того Православия, которым живет сегодня большинство. Не могу точно объяснить, почему и в чем, но я это чувствую и вижу в отдельные моменты, на примерах. Я понимаю, что тайна святости, которую прожил старец, не имеет ничего общего с большей частью того, что мы говорим о Православии. Все, что мы делаем и говорим, остается на уровне человеческого рассудка и аргументов. А старец был далеко за этими пределами – он уже здесь жил вечной жизнью. Так что мне сказать? Живу ли я тем, чему учу? Нет. Я лишь указываю: туда, вот туда идите.
Гнев и привязанность к вещам
Давайте немного войдем в дома наших зрителей. Мы все каждый день сердимся, с утра до вечера. Вот и я сейчас вроде спокоен, но все равно сердит: записал одни вопросы, а говорю другое. Не буду говорить о пастырстве священников – скажите людям, чему следовать, если у нас есть пример. Как вести себя человеку, у которого тревоги? Вопрос субъективный, но я приму общий ответ. Мы каждый день раздражены без причины: я злюсь на вас, вы – на другого. Нам чего-то не хватает, мы все время чего-то хотим – потому что у другого есть, а у нас нет. Что это за состояние?
Во-первых, если мы привязаны к материальному, мы придем к гневу. Значит, нужно расставить вещи по порядку и понять, что имеет ценность, а что нет. Хотя бы на уровне понимания. Если мы можем немного отступить и посмотреть на себя чуть объективнее, увидеть свое убожество и просить Бога: «Просвети мой ум, чтобы я видел свое убожество», – держать перед собой его, а не то, что делает другой, всегда держать перед глазами свое убожество, – тогда сможем немного отсечь гнев, потому что не будем привязаны к тому, что не стоит.
А с другой стороны – понимать, что мы теряем. Мы не понимаем, что теряем. Мы не можем возненавидеть грех, потому что он нам нравится, дает временное ложное утешение, но мы не понимаем, что теряем с ним. Нужно молиться: «Боже мой, покажи мне, что я потеряю с этим грехом, с таким образом жизни». А когда сравниваешь – потеряю вот это ради вот этого, – начинаешь говорить: не стоит. Гнев не стоит. Это ничто перед вечностью и жизнью Христовой.
То есть отступить и взглянуть на жизнь иначе: выйти из очень малого в большое, подняться на тысячу метров и посмотреть, как смотрит Бог. Иметь более широкий взгляд, увидеть свои рамки и понять: как это мелко, не стоит. А мы застряли там каждый день и думаем, что силой, давлением, напором чего-то добьемся.
Дети и музыка
Дети и музыка – огромная тема и для меня. Я сделал 44 передачи на радио одного канала, приходили люди признанного уровня, и всегда я поднимал тему музыки. Здесь, в Греции, мы пережили очень долгий период – четыре-пять лет, – когда царствовала музыка трэп. Это была огромная проблема. Приглашали психиатров, священников, академиков, и простых смертных, как я, – много об этом говорили. Вопрос такой: то, что музыка влияет на детей и на нас, – данность. Что делать нам, родителям, чтобы направить детей к правильной музыке? Я, например, 1974 года рождения: хэви-метал, рок, греческая музыка того времени. Вреда мне это не нанесло – к счастью. Или есть?
Думаешь, что-то заметно? [Смех.]
Скажите вы.
Нет, большого вреда в этом смысле нет. Но отдавая душу, жизнь, сердце тому, что не есть Христос, что не вечно и не имеет вечного значения, мы что-то теряем. Тут есть степени, целый спектр. У тебя, может быть, это мелочь – ты потерял немного. Я тоже вырос вне Церкви, и в свое время такая музыка мне очень нравилась. Не скажу, что она сильно мне навредила или что я сбился с пути: я все же пришел в Православие. Но потраченное время и все, что я тогда «приобрел», – это ущерб.
Хорошо. Мне кажется, мы не всегда делаем что-то, чтобы что-то приобрести. Музыка в мое время была способом расслабиться за чашкой кофе, не более – я рос в деревне. А сегодня у нас другая проблема, которая, правда, понемногу уходит, – эта самая музыка трэп (разновидность рэпа). Не знаю, знаете ли вы, о чем в ней поют.
Это шумовая грязь, а не музыка.
На что нам, родителям, вообще обращать внимание в музыке, в одежде – немного расширю вопрос, – чтобы уберечь детей?
Все это настолько тяжело для души, что очень ее отягощает. Поэтому я бы сказал: их нужно вывести из этой среды хотя бы на 24 часа – на день, два, три, четыре – и погрузить в свет, мир и тишину. Чтобы ребенок сам понял: вот это меня раздражает, к этому я прилип, это привязанность моей души – и слова, и сама музыка не вдохновляют. Там нет общения с Богом и ближним, это что-то мертвое. А здесь у меня покой и мир. Только так, на опыте, должно прийти освобождение.
Словами – «осторожно, осторожно» – это не делается, потому что дети легко увлекаются. Они хотят быть с другими детьми, иметь друзей и все такое. Но если они на опыте почувствуют, что значит быть вне этого – как и с интернетом: если ребенок постоянно в интернете, а потом проживет день, два, неделю на природе, он на опыте поймет, что значит жить настоящей жизнью, в соприкосновении с природой и людьми, а не с машиной. Это похоже.
То есть болезнь… Опыт – это главное, говорите вы, их нужно вывести оттуда. Да, но есть родители с таким же «опытом». Что им делать? Я вижу их каждый день, потому что очень занят детьми – меня это очень волнует. Люди лет 30, которые слушали неправильную музыку, смотрели неправильные фильмы – в кино, на YouTube, – и дети растут с неправильными образцами. Здесь вступает в дело пастырство, но человек должен сам хотеть прийти в Церковь, его не затащишь, как вы сказали вначале. Это проблема: ведь сегодняшний ребенок – завтрашний родитель. Какое общество мы построим?
Не думаю, что прямая война против этого даст результат – они просто не будут нам этого говорить [т. е. скроют]. Должен сиять Христос – свет, который войдет во тьму и вытянет их наружу. То есть жизнь родителей или друзей должна быть светлее, прекраснее, притягательнее, чтобы дети сами оставили все это. Другого решения нет. Силой никто не уходит от греха или от тьмы.
Он ведь даже не знает. Он во тьме, как в пещере Платона.
Да, да, пещера. Он не понимает. Не может встать и уйти, чтобы увидеть свет. Видит только тени позади. Так что крики «уходи, прекрати, это нехорошо» не помогут. Но если у него будет опыт, если он сам поймет, различит, сравнит, – тогда сможет уйти.
Брак и однополые союзы
«И будут два одна плоть», – говорим мы о браке. А теперь – о законах, которые были приняты [в Греции; закон об однополых браках 2024 года]. Вы их прекрасно знаете. Что может произойти в уме человека, который примет, что брак – не брак? По крайней мере, для меня это не брак, это нечто совершенно иное, просто я не могу так сказать с того места, где сейчас нахожусь. Что произойдет в уме человека, если он хоть немного примет, что это плод свободы и что Христос любит всех, – брак двух людей одного пола? Я говорю об однополых браках. Что произойдет в моем уме, если я скажу: ладно, ничего страшного, Бог их любит, – и, может быть, сделаю заявление: «Эти люди тоже дети Божии, ничего страшного»? Последствия могут быть еще хуже: будут приняты еще худшие законы, а люди отступят в апатии: «Ладно, ничего». Это еще хуже?
Да, да.
Мой вопрос: что может случиться, если мы без возражений примем это состояние?
А что было после Содома? Чем все закончилось?
Вы думаете, мы до этого дойдем?
Конечно. Святые старцы уже говорили: следствием плотского греха – и в браке, а не только вне его, – а также абортов и блуда станет третья мировая война, которая приближается. И это может случиться очень скоро. Когда мы так равнодушны к истине и еще и утешаем себя ложным, по сути сатанинским, состоянием, – что делать Богу? Ты выбрал. Духовные законы действуют: без покаяния все пойдет туда, куда должно, – педагогически. Ты получишь результат своего выбора.
Ты уже не живешь – ты уже духовно мертв, ходячий мертвец, если у тебя такой союз и плотское желание. Пойми: это не жизнь. Так что делать Богу, когда мир нераскаян и равнодушен к своему спасению? По сути, это недостаток любви – у общества, у руководства, у братьев – к этим людям, но и ко всему обществу. Ты не любишь общество, Бога, ближнего, если сидишь равнодушно и говоришь: «Пусть каждый делает что хочет». Это как если другой бежит к пропасти, а ты говоришь: «Пока, счастливого пути». Есть у тебя любовь? Нет. Именно это ты делаешь, когда видишь такое и ничего не делаешь, ничего не говоришь и даже говоришь, что это хорошо: пусть каждый делает что хочет. Но расплата будет не только у одного человека – она будет у всего общества. Так и будет. А дальше – Бог в помощь.
Вы сказали «и в браке». В браке тоже бывают тяжкие грехи? Я слушаю вас внимательно.
Так говорят святые – не я. Что мне говорить? Святые, святой Порфирий говорят об этом очень сильно. Цель брака – любовь, но и дети. Если мы уходим из этих рамок, то и в браке мы вне воли Божией, когда совершаем действия, которые не приносят этих плодов. То есть любовь выражается в границах, которые поставил Бог, и в пользу жизни – по крайней мере, открытости супругов к жизни. Когда они выходят за эти границы и все становится эгоистичным, только ради плотского желания, здесь кончается и цель брака, и благословение. И тогда, как вне брака есть беззаконие и противоестественное, так и внутри брака.
Есть представление, будто все, что происходит в браке, благословенно. Ошибка. Брак имеет свою идентичность и смысл. Это не так: «мы делаем что угодно, и у нас благословение Божие». Это прелесть. Святые старцы говорят, что такие противоестественные отношения ведут к еще худшему – это даже хуже, чем у тех, кто вне брака. Потому что ты получил благословение брака, ты внутри благословения Божия – и не соблюдаешь, не уважаешь его, по сути оскверняешь благословение.
Да, верно. Понимаю: это как получить благословение, а потом попрать его. Это хуже, чем не получить благословения вовсе.
Не так ли? Это как причаститься и пойти… Ты в браке – это святое, это таинство, ты должен уважать то, что получил. Это благословение. В браке три лица, а не два – вы соединены во Христе. Если ты делаешь неблагословенное, то идешь уже не только против другого человека, но и против Христа, Который тебя благословляет. Думаю, поэтому это тяжелее, и об этих грехах говорят святые.
Да. Все, что вы сказали, я воспринимаю скорее как совет, чем как критику, – и люди лучше это принимают.
Конечно. Я стараюсь… Все мы начинаем с желаний, и нужно отсекать желания. Нет человека, у которого их нет. Нужно учиться обуздывать желания, учиться пути подвига и целомудрия.
В этом и проблема: в современном обществе люди не просят научить, и мы не просим научиться. А может быть – не в укор – и пастырство священников не такое, каким должно быть: чуть более интенсивное, не давящее, но более ощутимое, более живое присутствие.
Да. Людям иногда нужно слово – ясное и даже строгое, но с любовью. Не строгость без рассуждения, а с любовью.
Верно. Людям это нужно.
Духовник и архиерей
Вы исповедуете? Вы духовник?
Да, хотя и недостойный. Приходят молодые, взрослые, дети – приходят люди. Там, где мы живем, нас немного, но приходят. У меня не тысячи, как в Греции, – сотни.
А кто наставляет вас – на практике?
Мой духовник.
Епископ далеко в Америке, из-за расстояний и прочего. А здесь, в Греции, или на каких-то конференциях вы общаетесь?
Да. Но и в Греции не думайте, что большинство епископов – пастыри в этом смысле. Они администраторы. Это проблема – видеть в епископе администрацию, а не…
Что мы от этого теряем?
Очень много. Даже есть представление, что он должен быть администратором, а не пастырем и не духовным отцом.
Но сан говорит «архи-», говорит «митрополит», а не «административный служащий митрополии».
Архиерей. Архиерей – вот лучшее слово. Первый среди иереев.
Так что мы теряем?
Мы оказываемся в семье, где нет отца. Что мы там теряем? Очень многое. Все проблемы, скажем, чернокожих в Америке – все указывают на отсутствие отца.
Православный священник в Америке
Каково быть православным священником в Америке? Конкретнее: как к вам относятся люди?
Я бы сказал, что за последние пять лет произошла большая перемена – и у православных, и у людей вне Церкви. Очень положительная. Нас видят в метро – даже совсем далекие люди – и недоумевают: «Кто ты такой?» Хотят узнать: в тебе что-то есть.
Что значит «совсем далекие»?
Не знают, кто ты: мусульманин? иудей? Не знают, но им интересно. А потом: «Ты православный? А, православный, расскажи-расскажи!» Особенно после ковида мир изменился. Многие люди поняли, что наши проблемы духовные, духовной природы, а не политические, что политикой они не решаются. Они потеряли всякую надежду на политику и теперь смотрят на священника иначе: может быть, ему есть что нам сказать.
Это изменилось, и это хорошо для Церкви, очень хорошо. Есть возможности для миссии. И в самой Церкви люди воспринимали все как данность.
Ковид немного напугал людей – в хорошем смысле. И они обратились к Церкви.
Да, да. И сами давние православные, которые воспринимали Церковь как данность. По крайней мере в Америке многие сказали: «Ой, церковь закрыта, я не могу пойти в храм», – и бежали туда, и оценили это. Не все, но многие. И это хорошо. Бог попускает искушения, потому что из них выйдет благо. Этого мы часто не понимаем – видим только плохое. А из ковида вышло много хорошего.
И вся эта прелесть – большая прелесть была в Церкви: закрывать храмы, причащать многими ложечками, давить на людей, чтобы они вакцинировались, – все это прелесть, страшная прелесть православных. Я говорю это с тех пор и до сего дня, и мне все равно, пусть ругает кто хочет. Это прелесть, это не православно. И не нужно слушать меня – послушайте святого Паисия. Старец Евфимий с Капсалы [ученик св. Паисия] вскоре после начала ковида говорил, что святой Паисий не надел бы маску, не принял бы вакцину, не соблюдал бы дистанцию – ничего из того, что нам говорили делать, святой Паисий не делал бы. Значит, мы поступили неправильно, давя на людей, чтобы они все это делали. Мы не последовали святым.
В этом кресле несколько месяцев назад сидел заместитель министра здравоохранения господин Мариос Фемистоклеус, и у нас были напряженные десять минут, когда мы говорили о коронавирусе. Он, нынешний замминистра, сказал, что вакцины помогли – это наука, медицина, он врач – и спасли жизни. А ваш покорный слуга сказал ему, что мой духовник говорил: «Сделаете – благословенно, не сделаете – благословенно, но пока не делайте, потому что нет точных доказательств, что вакцины правильные». С этим он не спорил.
Еще он сказал, что Церковь, возможно, была союзником – некоторые иерархи говорили «вакцинируйтесь», – но, с другой стороны, это было неплохо: она дала понять – не то чтобы «не делайте», а «прислушайтесь и к Церкви, к тем, кто говорит вам: успокойтесь». То есть ситуацию раздули. Мой вопрос к нему был такой: я не поверил, и мы всей семьей не вакцинировались – прежде всего из-за того, каким способом на нас пытались давить.
Очень верно.
С этим он не спорил, и мы сменили тему. Человек исповедания, прекрасный, как и все наши гости. Пришлю вам это интервью – оно очень хорошее. Так вот, о способе: тебе выписывают штраф или говорят: «Не выходи», «Заполни бумажку, сделай что-то, отправь сообщение, чтобы выйти». То есть если я выйду без бумажки – заражусь, а если заплачу 100 евро – со мной все в порядке. Понимаете?
Это прелесть. Я с самого начала говорил и до сих пор не могу понять некоторых духовных людей Церкви, архиереев и других, которые бежали вакцинироваться, закрывать храмы. У меня только один вопрос, я не могу этого понять: методология, которую использовали, была или не была коварной, бесовской? Я сразу сделал передачу «Бесовской метод коронавируса». Во всем, что вводили, вплоть до вакцины, был метод не Божий, а диавольский: давление, угрозы, ложь – все это. Сразу, не зная ничего ни о медицине, ни о праве, ничего – и не нужно ничего знать. Даже самая простая женщина, если у нее есть духовная жизнь, сказала бы: это не от Бога. Как архиереи и священники могли этого не понять – до сих пор? Это меня очень тревожит, потому что это азбука Церкви. Не нужно знать все – человек не может знать всего, – но можно иметь опытное, практическое чувство: этот способ, этот этос – не от Бога. Это мы все можем знать.
Да, это доказывает сам способ. А с другой стороны, многие храмы и митрополии служили тайно и причащали людей – говорю это публично. Мы все причащались. Никто не заразился, ничего не случилось. Коронавирус был, он существует столько лет и будет существовать – это вирус. Почему ему придали такой масштаб – не будем разбирать сейчас, Бог даст, в другой раз. Но способ действительно указывал пальцем, что это неправильно.
Я скоро делаю передачу о покаянии. Потому что публичные ошибки и публичные грехи требуют публичного покаяния.
Верно.
У нас не будет все хорошо в будущем – при следующей проблеме, следующем кризисе, – если мы не покаемся в том, что сделали. Я не говорю это из гордости, я никто, но это как духовные законы. Если мы не покаялись, не сказали «благослови» [не попросили прощения] за такие большие ошибки в прошлом, в будущем сделаем еще хуже. Поэтому нужно покаяться – таковы духовные законы. А когда мы каемся, эти последствия упраздняются, и мы на верном пути. Это немалое дело: для всей Церкви нужен разговор, искренность, самопознание и покаяние. Иначе нам не будет хорошо.
Пророческий голос Церкви
Не будем во всем винить Церковь. Я, мирянин, не имеющий сана, предложил бы вам для начала провести одну, две, три, четыре конференции или даже собор о том, как говорить с политиками. Все проходит через политиков, вы это прекрасно знаете. Ни одно решение не принимается и не отменяется, пока политик не скажет «да» или «нет». У меня связи со многими из них. И я не знаю, готовы ли они воспринять оглашение, а если что-то и воспримут, то не из страха ли или ради выгоды. Это стоит изучить. Тема огромная, она должна стоять первой в списке: ведь решаем не мы, простые люди, а политика. Что вы делаете для политиков, как вы будете их оглашать?
Смотри, мы должны подавать пример, что бы ни случилось. Нельзя ждать от мира образа мышления Христова, ума Христова. Не жди.
Чтобы политик увидел пример священника?
Разумеется, пример Церкви в этих вопросах. У Церкви в мире пророческая позиция, пророческий голос. У нее не только пастырство, но и пророческое служение. А пророческая позиция – это свобода. Она освобождает людей, чтобы они шли узким путем спасения. Если мы оставляем все это якобы по пастырским причинам – а часто это лишь предлоги, потому что мы трусы, – хотя иногда это действительно пастырские причины…
Очень честно – то, что вы сказали о трусости.
Заметь: в Апокалипсисе первый в перечне грехов, которые ведут человека в огонь геенны, – боязливость. Быть трусом – немалое дело. Это значит, что у тебя нет веры, нет доверия Богу. Так что не будем прятаться и говорить, что это ради любви или рассуждения. Часто это не так – мы прикрываем свои немощи. А Церковь должна говорить с миром именно пророческим голосом. Этого сегодня очень не хватает. Поэтому мы идем и не знаем куда.
Отче, если вы скажете политику или мирянину: «Говорите пророчески» или «Докажите, что древние пророчества сбылись», – вас назовут паникером и эсхатологом.
Нет, нет. Заметь: «пророческий» здесь не значит «о будущем». Это значит – истина в настоящем. Пророки говорили в свою эпоху и возвещали истину Божию, а не только о будущем.
Значит, вместо слова «пророческий» есть, например…
Ну, скажем, дерзновенный – с дерзновением перед миром.
Хорошо.
Истина во всем.
Да, да. Дерзновение. Дать истину.
Если Церковь не говорит истину, кто ее скажет? Не так ли?
Мы все ищем, на что опереться, и, имея духовника, опираемся.
Политики в большинстве своем не последуют истине Христовой. Не жди этого. Оставь их. Но мы, Церкви, будем говорить истину. Если мы не говорим истину, мы дадим ответ, и последствия будут тяжелыми – и для нас самих, и для паствы, и для мира.
Единство в истине
Завершая, я бы сказал: единая Церковь даст гораздо более сильную и непреходящую истину в глазах мирянина, который не видит разделенных групп.
Единство в истине. Не православная Церковь… Не ставь это так.
Да. Но и между нами часто…
Да, у нас должно быть православное единство, но в истине – между православными.
Да. Кто-то должен сделать шаг назад и попросить прощения, как вы сказали в начале.
Да. Но, понятно, прощение – повторю – на основе святоотеческого согласия и Предания. Вот в чем мы проявим послушание. Иначе мы никогда не обретем единства. Единство в том, что все мы следуем святым отцам и слушаемся их – не только святых отцов IV или V века, а и сегодняшних, недавних святых. Вот как становишься «последующим святым отцам»: следуя святому Паисию, Порфирию, Иакову и другим в последние годы. Поэтому я и привел пример святого Паисия в связи с коронавирусом.
Это нетрудно, друзья. Это вопрос решимости, верности и смирения. Вот в чем наша проблема. Проблема духовная.
Если попросить прощения без этих гарантий, это будет прощение ради выгоды – и снова вернешься назад.
Да, у многих людей это будет ложь. Мало что изменится.
Когда прославят старца Ефрема
В завершение: когда, по-вашему, будет канонизирован святой Ефрем? В сознании всех он святой – нам официальное признание не нужно.
Он святой. Это хороший, важный вопрос. Бог знает когда. Но по Преданию Церкви, надо сказать, мы не торопимся. Если посмотреть на всю историю Церкви, это может быть и 20, и 30, и 50, и 100 лет. Святого Никодима [Святогорца] прославили спустя больше века, хотя он творил чудеса каждый день. Не знаю, гарантия ли это и знак. Я хочу сказать, что признание Патриархией – последнее, что следует после признания народом и Богом. И это у нас уже есть: признание святости народом Божиим и множеством чудес от Бога.
Так что можно было бы торопиться и говорить «скорее», но не нужно. Не нужно – потому что, боюсь, скажу немного тяжелое: есть интересы, чтобы канонизация прошла быстро.
Есть интересы и в том, чтобы это произошло быстро?
Да. И я не хочу, чтобы эти интересы затмили подлинную святость старца.
Интересы в быстрой канонизации? Почему? Ведь канонизации часто проходят быстро.
Потому что, когда я, епископ, признаю святого, я получаю от этого авторитет.
Вот как.
У меня есть интерес его признать, потому что люди будут любить меня – ведь они любят святого. Понимаешь? Чтобы это не смешалось с чистым образом святого. Но Бог попускает и так устраивает, чтобы, несмотря на интересы, все было благословенно. Он уже святой. Знаешь, 1400 лет не существовало даже официальной канонизации.
С какого времени она появилась?
Лет 300 назад – не знаю точно, когда это началось. Но точно тысячу лет все эти святые – святой Николай, все – не имели официальной канонизации соборами. Как это происходило? Писали службу, писали иконы, и народ чтил святого. Значит, старец уже святой. С того момента, как народ его принимает, а Бог свидетельствует чудесами, он святой. А официальное признание пусть приходит когда придет.
В добрый час.
В добрый час.
Слово к молодежи
Дайте нам благословение. Я мог бы попросить вас сказать что-то всем людям – о спокойствии, о гневе. Но, если вы согласны, я бы хотел, чтобы вы дали пожелание, совет молодежи – нашим молодым, завтрашнему дню каждой страны, не только Греции, ведь Православие вселенское.
Вникнуть в смысл жизни и любить истину превыше всего. Если они это сделают, Бог рано или поздно направит их шаги по стопам святых, и они освободятся от этой эпохи. Пусть возненавидят то, что держит их в рабстве в это время. Они должны знать, что нигилизм нашей эпохи – их враг. Вот что мы переживаем – нигилизм: апостасия, все это, весь этот образ жизни – очень многое входит в нигилизм нашей эпохи.
Первый шаг – осознать, что я нахожусь в этой атмосфере и хочу от нее свободы. Хочу освободиться, не быть ограниченным своей эпохой, быть вне ее и стать настоящим человеком, свободным от всех этих оков. А освободятся они только во Христе. Пусть любят Христа, молят Христа, чтобы умножилась любовь к Его Лицу, к истине, и жить только для истины.
И ребятам, которые хотят стать священниками, я говорю: «Хочешь стать священником – очень хорошо, но будь готов терпеть гонения, будь готов к проблемам. Но ради любви ко Христу и к истине делай то, что хочет Бог, куда бы Он ни повел. Не идите в священство как на работу, ради должности – только ради Христа, только ради истины Христовой». Такие ребята станут очень сильными. Они станут мучениками – кровью или просто своим свидетельством – и помогут очень многим людям.
Сегодня прекрасное время быть священником, но нужно большое мужество, и это трудно. Ты встретишься со многим – и это очень хорошо для освящения: у тебя много трудностей, и через них ты понемногу, шаг за шагом станешь святым, следуя святым отцам. Но нужно решить: ничего выше истины. Ни по какой причине я не буду служить иному. Если сделаешь так, поможешь очень многим людям. [Смеется.] Желаю этого и вам.
Дай Бог.
