Покаяние царя и красный плащ Урии

Размышление о грехе Давида. Фото: СПЖ

Есть одна картина Рембрандта, которую долгие годы не могли правильно назвать. На ней изображены трое. Впереди — мужчина в пурпурно-красном плаще, огненный, почти кричащий на фоне общей темноты. Правая рука прижата к груди. Голова опущена. Позади, в холодной тени — другая фигура: царственная, неподвижная, почти растворившаяся в полумраке. Сбоку — старик со скорбным лицом. Никто из троих не смотрит ни на кого.

Исследователи спорили: кто изображен на полотне? Многие предполагали что Давид и Урия. Именно эта версия точнее. Видно, что человек в красном уходит. Он несет письмо и не знает, что в нем написано. А там - его приговор.

Рембрандт написал картину в 1665 году, незадолго до смерти, когда был разорен, одинок и, говорят, особенно хорошо понимал что такое предательство. Может быть, поэтому он выбрал именно этот момент — не убийство, не разоблачение, а вот это: человек уходит, не подозревая ничего, а другой смотрит ему вслед из тени.

Человек, которого мы не замечаем

Его имя — Урия — по-еврейски значит «Господь есть свет». Он был хеттом по происхождению, из народа давно покоренного. Но он честно служил израильскому Богу и дослужился до того, что вошел в список тридцати семи лучших воинов Давида. Он был последним в этом списке — но, все же, вошел в него. Это не мало.

Когда Давид отозвал его с фронта и намекнул — иди домой к жене, отдохни. Урия отказался: «Ковчег и Израиль находятся в шатрах... а я войду в дом свой есть, пить и спать с женою?» (2 Цар. 11:11). Пока товарищи в поле — он не мог позволить себе того, чего они лишены.

Это был честный поступок солдата. И именно эту честь Давид и использовал в свою пользу.

Царь написал военачальнику Иоаву: «Поставьте Урию там, где будет самое сильное сражение, и отступите от него, чтоб он был поражен и умер» (2 Цар. 11:15). И передал это письмо Урии — чтобы тот сам доставил его Иоаву. Так человек в красном понес свой приговор в собственных руках, даже не зная об этом.

Весна, когда цари выходят на войну

Одиннадцатая глава Второй книги Царств начинается коротко и страшно: «В то время, когда выходят цари в походы...» Давид на войну не вышел. Он послал других, а сам остался в Иерусалиме. Это незначительная, казалось бы, деталь — один раз не пошел, что тут такого? Но она стоит в начале главы намеренно.

Потом — прогулка по крыше вечером. Взгляд. Вопрос: кто эта женщина? Ответ: жена твоего офицера. И — ни секунды остановки. Дальше все катится само: беременность, попытка прикрыть грех, возвращение Урии в Иерусалим, его отказ идти домой, второй отказ даже пьяным, — и тогда последовало письмо.

Преподобный Андрей Критский в среду первой седмицы называет это без обиняков: «Давид иногда приложи грех к греху, убийство же прелюбодеянием смеси».

Это была не страсть, которая ослепила царя, — а цепочка решений. Каждое из которых можно было не принять, если бы страсть не завладела царской душой.

Tu es ille vir

Пророк Нафан не пришел к Давиду с обвинением. Он пришел с притчей. Ее образы понятны: богач и бедняк. У бедняка была одна овечка — любимая, выкормленная с рук. Богач мог зарезать любую овцу из своего огромного стада, но взял единственную овечку у бедняка — просто потому что мог позволить себе все.

Давид вспылил немедленно: «Достоин смерти человек, сделавший это!» Нафан ответил: «Ты — тот человек». По-латински это звучит коротко и почти убийственно: Tu es ille vir.

В этом вся технология пророческого обличения. Нафан дал Давиду возможность сначала осудить чужой грех — и тем самым показать, что внутри него живет судья, который знает разницу между правдой и ложью. А потом этот же судья произнес приговор над самим Давидом.

Мы легко замечаем грех, когда он чужой. Почти никогда — когда он наш.

Это не лицемерие, это просто устройство человека. Каждый раз, когда нас возмущает чужая ложь, чужое предательство, чужая трусость — стоит на секунду остановиться и задуматься: где в моей жизни живет то же самое?

Надписание, которое мы пропускаем

Псалом 50-й, который мы читаем каждое утро, имеет надписание. Его обычно перескакивают в желании прочесть знакомый текст. А там написано: «Псалом Давида, когда пришел к нему Нафан пророк, после того как он вошел к Вирсавии».

Это не абстрактное покаяние по типу «я грешен, как и все». Это исповедь конкретного человека после конкретного разоблачения — когда притворяться уже незачем.

И вот что поразительно: в этом псалме нет ни слова самооправдания. Ни «она сама посмотрела», ни «я был под давлением». Только: «Тебе Единому согреших».

Святитель Иннокентий Херсонский, объясняя этот псалом, говорил: «Я думаю, что сатана и сейчас содрогается от ужаса, когда слышит его (50-й псалом - Ред.)». Удивительная, но правдивая мысль — покаянная молитва страшна для темных сил. Наверное, именно потому, что в ней не остается той тьмы, которая всегда живет в самооправдании.

«И грех мой предо мною есть выну» — всегда. Это не самобичевание и не депрессия. Это трезвость. Человек, который перестал считать себя хорошим по умолчанию, — это человек, которого уже почти невозможно обмануть собственными оправданиями.

Вопрос, который задает канон

Преподобный Андрей Критский обращает всю эту историю к нам коротко и без особых украшений. Он говорит душе: ты слышала, как пал Давид. Ты знаешь, что он сделал. Но вот вопрос: «не поревновала ли еси покаянию его?» Не позавидовала ли ты его покаянию?

Грех Давида мы повторяем охотно. Не обязательно его конкретный грех — но его механизм: праздность, взгляд, желание, действие, попытка прикрыть следы. Это нам знакомо.

А вот его псалом — это рыдания человека, который не пытается больше выглядеть хорошим и просит только об одном: «Сердце чисто созижди во мне, Боже» — это мы повторяем редко. Не потому что не знаем слов. Потому что сначала нужно остановиться и согласиться: ты — именно тот человек, который духовно упал.

Нафан пришел к царю не с мечом, а с зеркалом. Давид посмотрел в него и с тех пор его жизнь кардинально изменилась. Это, может быть, и есть самое трудное из всего, что есть в покаянии и что крайне необходимо усвоить каждому из нас.

Читайте также