Почему Великий канон читают, когда сил уже нет?

Мариино стояние. Фото: СПЖ

В среду вечером, на пятой седмице Великого поста, храм уже не похож на место, куда приходят «на часок». Он стоит темным, наполненным людьми. Мы в начале поста думали, что все это будет почти легко: первые службы, поклоны, знакомые слова покаянного канона. А потом приходит пятая неделя, и выясняется, что человек уже не очень-то стоит на ногах. Не из-за лени. Просто тело вдруг честно подсказывает: мы не железные.

И именно тогда начинается чтение Великого канона целиком. Не «для красоты» и не «для полноты устава». Он читается тогда, когда нам уже хочется прислониться лбом к стене храма и не отрываться от нее. Хор тянет: «Душе моя, восстани», а внутри совсем иное движение – опуститься, сесть, исчезнуть из этой духоты. И вот тут служба проникает в мышцы, в поясницу, в тяжелые ступни. Мы стоим и вдруг вспоминаются слова апостола Павла: «Потому я гораздо охотнее буду хвалиться своими немощами, чтобы обитала во мне сила Христова… Ибо, когда я немощен, тогда силен» (2 Кор. 12:9–10). Вот же она – наша немощь: в тяжелых коленях, в пересохшем горле, в раздражительности.

Все понятно, но ничего не понятно

Есть в этом что-то почти унизительное для нашего привычного самоуважения. Мы же уже поняли все содержание канона в марте. Прочли, услышали, поставили свечу, выдержали первую неделю. Но Церковь ставит нас в ту же самую полутемную тесноту и снова, строчка за строчкой, ведет через весь канон. И не потому, что любит мучить. Скорее потому, что умеет доводить человека до той черты, где ему уже нечем прикрыть внутреннюю пустоту.

Преподобный Исаак Сирин в «Словах подвижнических» сказал об этом с редкой прямотой: «Человек, достигший того, чтоб познать меру своей немощи, достиг совершенства смирения». В храме этот тезис всегда подтверждается с особой ясностью.

Человек раздражен, устал, ему тесно, он уже не может молиться «как положено» – и вот именно в этой поломанности дает трещину его вера в собственную самодостаточность, уверенность, что он сам себе хозяин, что справится сам, без Бога.

Но тело разоблачает его раньше, чем ум успевает возразить.

Преображение тела

Великий канон не оставляет нас только на этой тяжелой ноте. В самую изнурительную службу врывается житие преподобной Марии Египетской, и тут все меняет вес. Житие, дошедшее до нас от святителя Софрония Иерусалимского, рассказывает не красивую легенду, а почти осязаемый эпизод: Мария приходит в Иерусалим и не может войти в храм Гроба Господня. Ее не пускает невидимая сила. Не мысль о грехе, не угрызение совести, а именно сила – так, что ее грех вдруг становится тяжелым, как камень, намертво вросший в порог.

А потом проходит сорок семь лет пустыни. Именно столько, по собственным словам преподобной, «прошло, как вышла я из Святого Града» – это записано в Житии прямо, в разговоре со старцем Зосимой. Почти полвека она провела в одиночестве, зное и безводии. И после этого старец видит, как преподобная поднимается над землей на локоть во время молитвы, а потом переходит Иордан по воде, как по суше.

Это уже совершенно другое состояние тела, незнакомое нам, уставшим от многодневного поста. Хотя, признаемся, что мы очень далеко отстоим от той меры самоограничения, которую приняла на себя преподобная Мария, находясь в пустыне.

Владимир Лосский, размышляя об обожении человеческой природы, писал, что она подобна раскаленному железу, ставшему огнем, однако не перестающему быть по природе железом. Мария стала живым свидетельством этой мысли: ее тело духовно преобразилось от многолетних подвигов молитвы и поста.

Смирение после службы

И вот мы стоим в храме с затекшими ногами и понимаем: пятая неделя поста не щадит нас не случайно. Она доводит до усталости, чтобы стало негде спрятать самодовольство – ту уверенность в себе, которая делает покаяние невозможным. И в эту усталость от собственной немощи уже может войти живая сила Христова – та самая, о которой Павел говорил в своем послании.

К концу службы храм медленно отпускает людей. Двери раскрываются в мартовскую ночь, и воздух резко бьет в лицо холодом. Ноги выходят на асфальт неохотно, как чугунные колодки. Спина гудит. Но в ушах еще держится напев: «Душе моя, восстани…» Мы делаем первый шаг почти на ощупь, чувствуя каждый сустав, и понимаем, что тело само себя не исцелит. Уврачует нашу немощь только Тот, Кто умеет поднимать мертвых.

Читайте также