Когда слова кончаются, начинается Бах

Покаянная оратория Баха. Фото: СПЖ

Бах написал «Страсти» для Великой Пятницы 1727 года, для лейпцигской церкви Святого Фомы, а не для зала с бархатными креслами и кашлем в антрактах. Люди приходили не «слушать произведение». Они оставались внутри произведения три часа – в сумерках, среди двух хоров и двух оркестров как непосредственные участники библейских событий. Вместе со своим горем и своими переживаниями.

«Страсти» вообще устроены как некое духовное пространство, куда зрителю нужно войти со своей онемевшей болью – и прожить ее до конца произведения.

Бас тяжелее воздуха

Вступительный хор «Kommt, ihr Töchter, helft mir klagen» – «Придите, дщери, помогите мне плакать» – сразу ставит в движение пульсирующий бас. Затем голоса нарастают слоями. Они перебивают друг друга, цепляются, расходятся, снова сталкиваются. Диссонансы режут пространство – в них слышны толпа, крик, теснота, заметная тяжесть происходящего. И при этом партитура остается почти безупречной и геометрически собранной.

Бах отлично знает: коллективная жестокость редко выглядит как жестокость. Чаще она похожа на четко выверенный порядок, на закон общества. Он и пишет ее такой.

И вдруг – над этим маршем – детский хор тихо бросает: «Sehet! – Wen? – Den Bräutigam» («Смотрите! – На кого? – На Жениха»). Крошечный диалог Пикандера звучит так, будто кто-то говорит из другого воздуха. Над толпой, которая ведет Человека на казнь, внезапно проступает вопрос: вы вообще понимаете, Кого несете?

Скрипка произносит то, для чего нет слов

Есть в «Страстях» момент, который каждый раз действует на эмоции почти безотказно – независимо от того, верует человек или нет. Это ария «Erbarme dich, mein Gott» – «Смилуйся, Боже мой», написанная после сцены тройного отречения Петра.

У Матфея этот эпизод описан кратко, одной фразой: «И вышед вон, плакал горько» (Мф. 26:75). Бах же разворачивает эти слова в несколько минут медленного и почти невыносимого плача. Даже скрипка тут не сопровождает голос – она сама плачет. Подъемы и спуски мелодии попадают в такт потоку слез. Альт повторяет одно и то же слово, как будто оно никак не может закончиться: «Erbarme, erbarme dich» – «Смилуйся, смилуйся надо мной».

Это чувство внутреннего суда знакомо многим: «Я мог остаться с Богом – но не остался».

Бах не объясняет, что с этим надо делать и не подталкивает к правильной реакции. Он просто дает свободу звуку. И пока скрипка плачет, вдруг обнаруживается простая вещь: плакать можно и нужно. Именно плач воссоединяет грешника со Спасителем.

Между Иудой и Петром – один шаг

Иногда кажется, что «Страсти» открывают нам то, что не всегда замечает человеческий глаз.

Иуда тоже раскаялся. Евангелие говорит: он бросил деньги в храме – и пошел, удавился (Мф. 27:5). Его раскаяние сомкнулось само на себе, не нашло выхода вовне – и убило бывшего апостола в конечном итоге.

Петр, в свою очередь, вышел вон из двора первосвященника и заплакал. Это движение души Бах превращает в музыкальный образ. Скрипка в «Erbarme dich» как будто идет рядом с Петром, опускается с ним в ту же глубину покаяния – и оттуда медленно поднимается к возрождению души.

Бах напоминает, что дело здесь не только в тяжести греха каждого из апостолов, но еще и в направлении взгляда.

Иуда смотрит в себя – и видит окончательный провал своих планов. Петр смотрит на Христа – и плачет, глядя в Его сторону. Бах слышит это и дает услышать нам.

Слезы у Гроба

Финальный хор «Страстей» – «Wir setzen uns mit Tränen nieder» – написан в темпе колыбельной. После трех часов пульсирующего баса, диссонансов, криков и разорванного горя вдруг слышится тихий, качающийся ритм, почти убаюкивающий. Текст Пикандера обращен прямо ко Гробу – в вольном переводе с немецкого он звучит так: «Мы садимся в слезах и взываем к Тебе в могиле: покойся с миром, покойся с миром».

Торжества здесь нет – и было бы странно, если бы оно вдруг появилось. Человек, прошедший через страдания Мессии, просто садится перед Его гробницей. Горе снова не объяснено до конца, а положено туда, в могилу, где ему и место перед пасхальной радостью.

В конце партитуры Бах ставит три буквы: S.D.G. – Soli Deo Gloria, «Одному Богу слава». Он не кичится тем, что написал великое произведение. Но оно действительно оказалось великим и звучит веками.

Философ Эмиль Чоран – один скептиков XX века, человек, который всю жизнь спорил с бытием, – писал: «Музыка Баха – единственное доказательство того, что создание Вселенной нельзя считать полной катастрофой».

Чоран не был верующим. Но он слышал в этой музыке то, что не мог не услышать даже атеист.

Сейчас «Страсти» звучат в концертных залах – и после финала публика аплодирует, что выглядит немного странно: мы ведь только что сидели и плакали с молитвой у Гроба Христа. Богослужебное пространство, для которого это произведение было написано, жило иначе: молчание после «Wir setzen uns» переходила в молитву Великой Субботы.

Впрочем, дело, наверное, не только в месте звучания этого произведения. Бах не требует от человека особой внутренней готовности. Он просит одного – прийти к Богу, не закрывшись от Него. Бах не раздает готовых ответов на наши духовные вопросы. Он дает другое – пространство музыки, где наше горе достигает дна, оттолкнувшись от которого можно подняться ко спасению и задышать полной грудью.

Читайте также