Билет в один конец: как добирались в Иерусалим в XVIII веке

Опасное паломничество. Фото: СПЖ

Здоровый мужчина в самом расцвете сил сидит перед писарем и диктует завещание. Делит между детьми двор и скотину, называет, кому отойдет дом, кому опекать малолетних. Он не болен и не при смерти. Он собрался в Иерусалим – и потому загодя приводит в порядок свое наследство, как сделал бы умирающий. Священник на прощание произносит над ним не столько благословение в дорогу, сколько что-то близкое к отходной. Наконец, за околицу паломник выходит человеком, которого община уже мысленно похоронила.

Так уходили наши соотечественники на богомолье в XVIII веке. Не трудно догадаться, что обратно возвращались далеко не все. Чтобы понять, чего стоила эта дорога, лучше разбить ее по перегонам.

Перегон первый: Дикое поле

Сначала надо было пересечь причерноморские степи – Дикое поле, по которому кочевали ногайские орды, державшие в страхе все пограничье. Главным товаром этих мест был человек.

Работорговля почти три столетия оставалась основным доходом Крымского ханства. В турецкой Каффе – нынешней Феодосии – стоял крупнейший на Черном море невольничий рынок, откуда «живой товар» из Восточной Европы уходил на галерах дальше, в Стамбул, дней за десять пути. Через этот рынок прошли сотни тысяч угнанных; здесь, к слову, в 1522 году продали дочь священника из Рогатина, ставшую потом Роксоланой при дворе султана. Благочестивый паломник был для степного людолова такой же добычей, как и всякий встречный.

Поэтому богомольцы шли хитро: не массово, а малыми группами, нарочно одетые в лохмотьях, прикидываясь нищими, с которых нечего взять и которых незачем ловить.

Так паломник делал себя нищим не только перед Богом во исполнение известной заповеди, но и перед разбойниками.

Перегон второй: трюм

Кто добирался до порта живым и свободным, должен был посвятить следующему отрезку пути недели жизни. Морской переход на турецких и греческих торговых судах растягивался на месяц, а паломников-бедняков размещали в трюме – вповалку, вместе со скотом и кладью.

Там нельзя было ни вдохнуть полной грудью, ни испить глотка чистой воды.

В жаре деревянного трюма стояла острая вонь от овечьей шерсти, дегтя, рвоты укачанных людей и запах немытых тел. В такой тесноте судно превращалось в плавучий очаг заразы: чума и дизентерия выкашивали пассажиров трюма. Тех, кто не дотягивал до прибытия к берегу, без долгих погребальных обрядов сбрасывали за борт. А если корабль попадал в штиль и замирал посреди моря, счет смертям увеличивался.

Перегон третий: кафар

Самым опасным был последний, короткий отрезок пути – от Яффы до Иерусалима, верст шестьдесят по каменистым холмам. Османская власть в этой глуши была слаба, и дорогу контролировали местные бедуины.

На каждом перевале с христиан брали «кафар» – особую пошлину за проход.

Брали ее будто бы за охрану от разбойников. Но источники доносят нелицеприятную правду: те, кто собирал с паломников кафар, нередко состояли в сговоре с теми самыми разбойниками и сами наводили их на добычу. У кого денег не находилось, того раздевали и били прямо на тропе.

Самый известный киевский пешеходец, Василий Григорович-Барский, прошедший этим путем, написал в заметках, что между Рамлой и Иерусалимом его ограбили и избили арабы. Из Яффы он шел за караваном пешком вместе с прочими бедняками, пока богатые ехали на верблюдах, «аки на колесницех».

Что паломники покупали за эту цену?

Подведем итог, ссылаясь на того же Барского – благо он, один из немногих, вернулся обратно на Родину и все записал. Из Киева он вышел в 1723 году крепким молодым человеком из купеческой семьи. Домой добрался в 1747-м – через двадцать четыре года. За эти годы он пешком исходил пол-Востока, маялся лихорадками, передвигаясь на больных ногах, голодал и ночевал на голой земле, не раз был ограблен и избит.

По сути, в паломничестве весь облик человека менялся полностью. Перед турецким таможенником или вооруженным бедуином ничего не стоили ни киевский чин, ни купеческий достаток. Почтенный человек превращался в грязного, завшивленного бродягу, целиком зависящего от милости иноверцев.

Гордость богомольца умирала задолго до того, как он различал вдали стены Иерусалима. Эта смерть самолюбия, пожалуй, и была главной платой паломника – она была тяжелее, чем кафар и корабельный мор вместе взятые.

А покупались на все это возможность своей рукой коснуться Камня помазания, поставить свечу у Гроба Господня и постоять там, где решилась духовная судьба всего мира.

Если свести все подсчеты к обычной арифметике, дорога к Святой Земле выходила чистым разорением: годы жизни и здоровье, а нередко и саму жизнь клали на алтарь желания прикоснуться к величайшей святыне. Это сделка, на которую не пошел бы ни один трезвый делец. Часто это был билет в один конец. Но, тем не менее, год за годом за околицы городов и сел выходили все новые и новые «заживо похороненные» паломники.

Читайте также