Подземелье, где света и покоя было больше, чем во дворце
Римские катакомбы были не сырыми норами для беглецов, а подземным городом первых христиан – с вентиляцией, световыми шахтами и фресками.
Кирка входит в стену мягко, почти как в плотный сыр, – тускло-серый туф поддается легко, и из-под лезвия сыплется теплая каменная крошка. Человек с долаброй (это что-то среднее между киркой и теслом) работает уверенно, без спешки, в десятке метров под землей. Свет ему дает масляный светильник в стенной нише. Воздух, против всякого ожидания, свежий: тянет легким сквозняком откуда-то сверху.
Туф удобен именно для такой работы: в глубине, под покровом земли, он податлив, а на воздухе твердеет и хорошо держит свод. В этой мягкой вулканической породе первые христиане и выкопали свой подземный Рим, надолго ставший их главным убежищем во время гонений.
Гильдия, которую хоронили с почетом
Людей этой непростой профессии звали фоссорами – от латинского fodere, «копать». Важно понимать, что фоссор не был ни рабом на цепи, ни перепуганным могильщиком. Это была уважаемая корпорация мастеров, которых ранняя Церковь даже причисляла к младшему клиру, низшей ступени духовенства. Такой себе инженер и маркшейдер, нередко еще и живописец в одном лице.
Работа эта была тяжелой и жертвенной. Летом в глубоких галереях застаивался спертый воздух, из-под земли тянуло тленом, и каждый новый ярус давался дороже прежнего. Тех, кто всю жизнь дышал смрадом ради обустройства чужих могил, и хоронили с почетом, оставляя на фресках их портреты с орудием труда в руке – с той самой долаброй на плече, как изобразили фоссора Диогена в катакомбах Домитиллы.
Под Римом известно больше полусотни катакомб, а общая длина их коридоров – свыше полутораста километров, а по ряду оценок и заметно больше.
Галереи уходили вниз ярусами, порой на пять уровней, на глубину свыше двадцати метров. Все это делалось вручную, киркой, при тусклом свете лампы.
Как фоссоры прорубили путь солнцу
Главной инженерной задачей был даже не сам коридор, а вентиляция и освещение. Глубокие галереи без проветривания превратились бы в душегубку. И мастера пробивали от подземных залов вертикальные шахты прямо к поверхности – они назывались люминарии. Работали они как дымоход наоборот: вытягивали с подземелья спертый воздух и впускали вниз дневной свет.
3.jpeg)
О том, как это выглядело на самом деле, сохранилось свидетельство очевидца. Около 400 года испанец Пруденций спустился к подземной гробнице мученика Ипполита и потом описал этот спуск в стихах. Сперва крутая витая лестница уводит во тьму, где дневной свет гаснет за поворотами. Дальше темнота сгущается до ночного мрака. И вдруг в своде, через равные промежутки, открываются прорубленные отверстия, и сквозь пробитый камень в недра холма пробиваются яркие солнечные лучи. Под землей, пишет он, можно видеть сияние того самого солнца, которого над тобой уже не видно.
Здесь нужна оговорка, чтобы не приукрасить рассказ. Широкие люминарии и удобные лестницы появляются в основном ближе к IV веку – когда гонения отступили и в дни памяти мучеников под землю спускались уже толпы паломников. Как и отверстия для освещения в римские катакомбы прорубали не впопыхах между облавами, а спокойно, в мирные времена.
Император, смотревший себе за спину
Наверху тремя веками раньше тот же мир выглядел совсем иначе. В девяностых годах I века Римом правил Домициан – человек, доведенный страхом до ручки. Предчувствуя покушение на свою жизнь и не доверяя никому, император велел облицевать стены портиков, по которым прогуливался, особым блестящим камнем – фенгитом. Отполированный фенгит работал как зеркало: в его глади Домициан видел отражение всего, что творилось у него за спиной, как в зеркале заднего вида.
2.jpeg)
Повелитель античного мира медленно идет вдоль стены под открытым небом, в мраморном дворце, и не сводит глаз с холодного зеркала, потому что больше всего боится того, кто подойдет сзади. А под ним, в темноте туфа, куда он не рискнул бы спуститься, сквозь пробитую шахту льется теплый луч солнца и ложится на стену, где написан образ Доброго Пастыря с овцой на плечах.
Спальня, а не склеп
За инженерией и контрастами катакомб легко забыть главное: это все-таки места погребения. Сами христиане называли свое подземелье не кладбищем, а коймитирионом – по-гречески «место упокоения», дословно спальней. Тело усопшего клали в нишу, как в постель: заворачивали в льняной саван с миррой и закрывали плитой. В соседних локулах одного размера могли лежать старик и младенец, и над ними нет ничего, кроме двух латинских слов: in pace, «в мире». Сюда приходили родные – постоять у ниши, в которой спит их любимый человек, и каждый такой спуск под землю давался все труднее.
2.jpeg)
Наверху Рим был жестко расчерчен по рангам, и каждый в тогдашнем обществе знал свое место. Внизу же вчерашний раб и человек знатного рода лежали в одинаковых нишах, под одинаковыми плитами.
Равенства, которого не давал ни один форум, здесь достигали простой геометрией камня.
И последнее, что ломает миф о крысиных норах. Юридически первые христиане не ютились в щелях беззаконно: места погребения защищал римский закон о неприкосновенности могил, а общины оформлялись как погребальные коллегии и владели этой землей полностью легально. Государство то объявляло почву над катакомбами своей – при Деции, а позже при Диоклетиане, – то возвращало все назад, едва очередной гонитель сходил с правительственной сцены.
Трусливый Домициан кончил тем, чего так боялся: его зарезали заговорщики из ближнего круга, и зеркальный камень, на который он так полагался, не помог. А тот столб света, что фоссоры прорубили в толще холма, по-прежнему падает в назначенный час сквозь шахту вниз и находит на стене все того же Пастыря – написанного в темноте людьми, которые потом спали здесь «с миром», пока их император наверху не мог уснуть от страха.
