«Причастие» Бергмана: фильм про пастора, потерявшего веру
Шведская драма о священнослужителе в духовном кризисе ставит нравственный вызов. Откуда берется сила служить Богу, когда душа молчит?
С первых кадров черно-белого фильма Ингмара Бергмана «Причастие» зритель оказывается среди горстки прихожан в храме. Камера оператора Свена Нюквиста стоит неподвижно. Она как будто вглядывается в лица крупным планом, не позволяя зрителю отвести взгляд.
В алтаре служит простуженный пастор Томас Эрикссон. Актер Гуннар Бьернстранд, по слухам, действительно болел гриппом прямо во время съемок, и эта болезненная усталость заметна.
Картина вышла в Стокгольме 11 февраля 1963 года, в шведском оригинале она называется «Причащающиеся». Всего восемьдесят одна минута кинокартины вмещает в себя около трех часов одного воскресеного дня, когда вера священника буквально рассыпается на глазах у зрителя.
Камера в упор
Чтобы добиться достоверности композиции, Бергман и Нюквист пошли на неожиданный шаг. Они объездили храмы Швеции и забраковали их интерьеры – они показались слишком красивыми и слишком уютными для этой мрачной истории.
Прототипом сделали храм Скаттунге в Даларне, а внутреннее пространство выстроили заново в павильоне в Росунде. Оператор вспоминал, что режиссер заставлял его «быть буквально на сто процентов реалистичным в освещении».
Почти вся картина снята в пасмурную погоду. Солнце пробивается сквозь тучи всего один раз – в сцене у алтарной ограды. Этот суровый монохром работает сильнее любых монологов: мы кожей чувствуем озноб воскресного утра, где колокола звонят фоном, а слова молитвы звучат безэмоционально.
После утренней службы к пастору приходит рыбак Юнас. Его ужаснули газетные новости о ядерной бомбе, он буквально задыхается от страха и ищет у священника хоть какую-то духовную опору. Но вместо утешения пастор Томас обнажает перед растерянным человеком свою рану – признается в своем неверии. Рыбак молча уходит, а чуть позже накладывает на себя руки на берегу реки.
Шесть минут без монтажа
Рядом с пастором остается учительница Марта. Она любит Томаса, но он холодно отталкивает ее. В середине картины камера замирает на лице Марты на целых шесть минут крупного плана. Она читает оставленное пастору письмо, где рассказывает о сыпи, обезобразившей ее тело, и о своей безответной привязанности.
Нюквист держит актрису в кадре так близко, что зритель видит малейшее дрожание ее век. Это один из самых честных портретов человеческой уязвимости в мировом кино. Томас отвергает Марту, но она садится с ним в машину и везет пастора к вдове погибшего рыбака.
Беседа в ризнице
Ближе к трем часам дня пастор добирается до второй, дальней церкви. Настроение у него разбитое, внутри – выжженная земля. И тут в кадре появляется незаметный человек, на котором, как выясняется, держится вся смысловая ось картины.
Это увечный пономарь Алгот. Он хромает, носит тяжелые подсвечники, зажигает свечи, звонит в колокола. Пока пастор тонет в мучительных сомнениях, простой пономарь поддерживает горение своей веры. В ризнице перед началом службы Алгот вдруг заговаривает с Томасом о страданиях Христа на кресте. Он вспоминает евангельский крик Спасителя: «Или, Или! лама савахфани? то есть: Боже Мой, Боже Мой! для чего Ты Меня оставил?» (Мф. 27:46).
Алгот смотрит на пастора и произносит фразу, от которой перехватывает дыхание: «Наверняка это было главное страдание – молчание Бога». Пастор Томас, который весь день ощущал душевную пустоту, отвечает одно слово: «Да».
В этот миг зритель вдруг понимает, что перед ним вовсе не история о гибели веры.
Вера пастора никуда не исчезла – она просто перешла от человека в сане к тем, комк он проповедовал. К покалеченному пономарю, который зажигает свечи. К отвергнутой женщине, которая не бросила пастора в беде.
Молитва вопреки опустошению
Замысел «Причастия» родился у Бергмана 26 марта 1961 года. Он записал его в рабочую тетрадь после того, как услышал по радио «Симфонию псалмов» Стравинского. А вот развязку киноистории подсказала сама жизнь. Однажды режиссер поехал с престарелым отцом-пастором в маленькую церковь к северу от Уппсалы. Местный священник был нездоров и предложил сократить службу, отменив Причастие. Отец Бергмана вмешался – и причастие все же совершили.
Позже режиссер объяснял финал картины именно этим воспоминанием: «Отчасти, мне кажется, конец пьесы вышел под влиянием вмешательства моего отца: любой ценой нужно делать то, что велит долг, особенно в духовных делах. Даже если это кажется бессмысленным».
В последних кадрах фильма около трех часов пополудни пастор Томас выходит к алтарю почти пустой церкви. В зале всего несколько человек. Среди них – пономарь Алгот, органист Фредрик Блом и Марта. Никто не заставляет пастора начинать службу. Он сам делает шаг вперед и произносит слова литургического гимна Sanctus: «Свят, свят, свят Господь Бог Вседержитель; полны небо и земля славы Твоей».
Здесь кино удивительным образом пересекается с опытом Церкви.
Святитель Иоанн Златоуст напоминал пастве: «Не человек претворяет предложенное в тело и кровь Христову, но Сам распятый за нас Христос». Схожую мысль много веков спустя закрепило и Аугсбургское исповедание: Таинства действенны по установлению Христа, а не по состоянию души служителя.
Камера Свена Нюквиста в последний раз ловит лицо Томаса Эрикссона. Оно как будто остается прежним. Пастор по-прежнему простужен и растерян. Но свечи в храме горят, музыка органа заполняет пустое пространство, слова хвалы звучат в холодном воздухе – как некий знак того, что Бог продолжает священнодействовать даже тогда, когда человеческие чувства находятся на нуле.