Церковь должна быть «с народом» или с Богом?

С кем должна быть Церковь? Фото: СПЖ

В последние годы мы видим, как некоторые ресурсы и спикеры Украинской Православной Церкви пытаются любыми способами доказать украинским властям свой патриотизм. Они с готовностью рассказывают, сколько собрано на нужды армии, какие благодарственные письма приходят от военных, на какие государственные мероприятия их приглашают. И за этим слышится надежда: если преданность Родине доказана делом и произнесена вслух – «мы свои, мы патриоты, мы помогаем фронту», – отношение власти изменится.

Но это иллюзия. И очень опасная.

Власти, которая методично уничтожает Церковь, безразлично, патриоты мы или нет. Ей нужны послушные – те, кто готов подстраиваться под генеральную линию, повторять нужные формулировки и не задавать лишних вопросов. Патриотизм здесь вообще ни при чём.

Поэтому и доказывать его бессмысленно: это похоже на попытку предъявить справку о доходах на паспортном контроле: документ подлинный и информация в нем правдивая, вот только проверяют совсем другое.

Когда чудеса не убеждают

Вспомним Евангелие. После воскрешения Лазаря стало предельно ясно: Иисус Христос – обещанный пророками Мессия, Он делает то, чего обычный человек сделать не может. Не просто говорит красивые слова, а возвращает мёртвых к жизни, исцеляет больных, даёт зрение слепым. Казалось бы, после такого даже самые упрямые противники должны были остановиться и задуматься: не Тот ли это, Кого ждали столько столетий? Но первосвященники и фарисеи решили иначе – собрали совет и постановили убить и Его, и Лазаря. Причина проста: Христос, по их мнению, посягал на их власть, а Человек, имеющий прямую связь с Богом, не вписывался в отлаженную систему, которая приносила им множество вполне земных благ.

Не убеждали чудеса и гонителей первых веков. Мучеников не жёг огонь, их  отказывались терзать звери, раны от пыток затягивались на глазах – свидетельства наглядней придумать трудно. Останавливало ли это? Нет, чаще только злило. Потому что доказательств истинности Бога Рим и не искал. Он требовал другого: поклониться императору, воскурить фимиам перед его статуей, вслух признать, что его земная власть выше всего – «понад усе».

Так же и сегодня. Можно сколько угодно собирать на армию, публиковать фотографии с военными, показывать грамоты комбатов. Для тех, кто принимает решения об отношении к Церкви, это ничего не значит. Они смотрят не на реальную помощь армии или обществу, а на другое: готова ли Церковь поддерживать риторику первых лиц государства, транслировать нужные нарративы, хвалить или ругать тех, на кого укажут.

И почти всегда это обосновывается тезисом: «Церковь должна быть с народом». Ради народа – ненавидеть врага, ради народа – поддерживать мобилизацию, ради народа – объединиться в одну «украинскую церковь». Именно «ради народа» нас призывают пойти на «совсем небольшие, несущественные» уступки. Мол, сделайте, как вам говорят, и тут же начнете жить с государством в мире и согласии.

Но стоит чуть копнуть – и манипулятивность фразы про «Церковь и народ» становится очевидной. На самом деле Церковь призывают быть вовсе не с народом, от нее требуют служить власти.

Параллель с первыми веками здесь не случайна. Тогда тоже находились те, кто призывал не злить власть: бросьте щепотку ладана на жертвенник перед статуей императора, это ведь просто механический жест, он не означает отречения от Бога. Одна несущественная уступка – и все довольны. Но мученики на это не шли. Именно за отказ сделать этот «пустяковый» жест их и казнили.

Чего на самом деле хотят от Церкви

Посмотрите на структуры, которые сегодня пользуются полной поддержкой власти, – и вы увидите тот самый фимиам, который клубится перед статуей императора. Они выступают с «правильными» заявлениями, защищают официальную позицию государства за границей, просят оружие, лгут, что верующих УПЦ никто в Украине не преследует.

По сути, большинство религиозных организаций, входящих во Всеукраинский совет церквей и религиозных организаций, работает как ещё одно министерство – только с крестами, рясами и колоратками.

Это не патриотизм. Это служба, и служба вполне конкретная: поддерживать власть и легитимизировать её решения. Взамен такие структуры получают защиту, бронирование и всевозможные льготы.

Украинская Православная Церковь в эту схему не вписывается. Не потому, что она «не патриотична», а потому, что отказывается быть полностью управляемой. Она живёт по своим внутренним правилам, сохраняет канонические связи и не поступается Евангелием. Для власти это и есть главные признаки неблагонадёжности.

Поэтому любые доказательства патриотизма оказываются разговором с пустотой. Власть слышит не «мы любим Украину», а «мы всё ещё не ваши полностью». И реагирует соответственно.

Урок советских десятилетий

История Церкви в XX веке даёт на эту тему жёсткий и ясный урок.

Лев Регельсон в книге «Трагедия Русской Церкви» подробно разбирает, чем заканчивались попытки иерархии доказать свою лояльность советской власти.

После революции Церковь оказалась в ситуации тотального давления. Храмы закрывали, священников арестовывали, имущество отбирали. Патриарх Тихон и многие епископы пытались найти формулу, которая позволила бы Церкви выжить и как-то сосуществовать с безбожным режимом. Они заявляли о готовности признать новую власть, призывали верующих быть законопослушными, подчёркивали, что Церковь не занимается политикой. Во время голода в Поволжье – отдавали церковные ценности в помощь голодающим. То есть, делали все, что должны делать граждане, которые любят свою страну. Казалось бы, чего ещё можно требовать?

Но власти этого было мало. Им нужна была не просто гражданская лояльность, а готовность стать частью государственной системы. Чтобы Церковь не просто «сосуществовала» с советской властью, а считала её успехи своими успехами, а неудачи – своими неудачами. Чтобы церковный дух слился с духом «мировой революции».

В 1927 году митрополит Сергий (Страгородский) сделал то, чего до него делать никто не решался – издал «Декларацию», в которой заявил: мы сознаём Советский Союз нашей гражданской родиной, радости и успехи которой – наши радости и успехи, а неудачи – наши неудачи. Формально это выглядело как логичное продолжение линии на лояльность. На деле, как показывает Регельсон, эти слова прозвучали как выражение духовно-нравственной солидарности с идеологией, которая открыто ставила целью уничтожение Церкви.

Что получила Церковь взамен? Временную «легализацию» одного из центров управления, возможность быть витриной (вот, дескать, в СССР нет гонений на религию) для «западных партнеров», и все. Но цену заплатили огромную: внутренний раскол, потеря доверия значительной части верующих и духовенства, смута и разброд. Но – самое главное – гонения не остановились.

Регельсон приводит красноречивые цифры: «Никакими компромиссами и уступками предотвратить уничтожение Церкви митрополит Сергий не смог. Если к концу 1929 года (как раз период издания «Декларации» – прим. Ред.) в его подчинении было около 30 000 приходов, то через десять лет их оставалось всего несколько сотен: таков был результат двух "безбожных пятилеток"».

Как видим, «Декларация» о лояльности к большевикам совершенно ничего позитивного не дала Церкви и не спасла никого. Казалось бы, почему?

Потому что власти видели угрозу не в отсутствии патриотических заявлений со стороны Церкви. Они видели угрозу в самом желании Церкви жить по собственным законам, сохранять внутреннюю свободу и отказе сливаться с государственной идеологией.

Именно такого слияния требовала советская власть. Сегодня такое слияние мы видим в современной России. И украинская власть идет по идентичному пути.

Почему доказательства патриотизма – ловушка

Когда Церковь начинает усиленно доказывать свою полезность и патриотичность, она принимает правила чужой игры. Она соглашается, что её ценность измеряется числом машин, отправленных на фронт, площадью маскировочных сетей и тоннами гуманитарной помощи.

Но Церковь существует не для этого. Её смысл – вести человека к единению с Богом, ко спасению. Она совершает Таинства, проповедует Евангелие, хранит веру и остаётся совестью народа – даже когда эта совесть говорит то, что власти не нравится.

Как только Церковь начинает мерить себя чужой меркой, она проигрывает. Потому что в этой игре власть всегда будет потребовать чего-то еще. Сегодня достаточно собрать на армию, завтра потребуют публично осудить «неправильных» иерархов, послезавтра – изменить тексты молитв, затем – поддержать ЛГБТ ради евроинтеграции, отказаться от евхаристического общения с другими Церквами. Конечной точки у этой цепочки не существует, потому что её цель не патриотизм, а полный контроль.

Представьте больницу, где кардиохирург вместо операций ездит по горадминистрациям и рассказывает, сколько окопных свечей изготовили его медсёстры и как активно больница поддерживает государственные инициативы. Операции при этом почти не делаются, пациенты умирают. Скажет ли кто-нибудь с умилением: мол, какая замечательная клиника хирург, какие патриоты?

В случае с Церковью многие почему-то считают, что именно так и должно быть: священник или епископ обязан тратить силы на доказательства лояльности, а не на проповедь, молитву и окормление паствы. Что главная задача Церкви не в верности Христу и Евангелию, а в том, чтобы иметь замечательные отношения с  властью.

Заканчивается это всегда одинаково. Институциональная оболочка какое-то время держится, но евангельский дух выветривается, и вместо него остаются слова об «агрессоре», «войне» и «национальных интересах».

Значит ли это, что Церковь должна демонстративно игнорировать нужды страны и людей? Конечно, нет. Помогать страдающим, поддерживать тех, кто на фронте, молиться о мире и о спасении – важная часть христианской жизни. Но всё это перестаёт быть христианским делом ровно тогда, когда превращается в политический жест, рассчитанный на симпатии власти. 

Наше общее дело

Мы не можем изменить политиков. Можем показывать им пример христианской жизни, проповедовать Евангелие, звать их в Царство Небесное. Услышат или нет – это уже не наша ответственность.

А вот останется ли Церковь Церковью – ответственность целиком наша. И решается это не в кабинетах и не в заявлениях. Это решается там, где священник выбирает, о чём сказать в проповеди, а о чём промолчать. Где епископ думает, ставить ли подпись под очередным обращением. Где прихожанин остаётся в своём храме, понимая, чем это может для него обернуться.

Церковь пережила советские десятилетия не благодаря «Декларации». Её сохранили те, кто продолжал служить в оставшихся храмах, крестить детей и отпевать умерших, не рассчитывая ни на какую благодарность власти.

От нас потребуется то же самое.

Читайте также