Кто скажет епископу, что он не прав?
Почему уверенность в собственной правоте так легко принять за духовное возрастание – и почему это разговор не только о епископах.
Последние годы мы видим, что мировое Православие все заметнее разделяется на лагеря, представители которых нещадно критикуют друг друга. И хотя их критика во многом справедлива, оппоненты друг друга не слышат. Разбирать аргументы сторон вряд ли есть смысл. Скорее, нужно понять, почему нынешняя ситуация в Православии вообще стала возможна. Почему авторитетные иерархи, предстоятели Поместных Церквей, считают допустимым говорить и действовать так, как не должны. И какое отношение все это имеет лично к нам.
Эксперимент в Стэнфорде
Начнём издалека. Летом 1971 года в калифорнийском Пало-Альто появилось объявление о наборе добровольцев для психологического исследования тюремной жизни. На самом деле исследовать собирались не тюрьму, а людей: что сильнее – характер человека или роль, которую ему отвели. Откликнулось около семидесяти человек. Из них придирчиво отсеяли всех, у кого была судимость, склонность к агрессии или проблемы со здоровьем. Иными словами, в эксперимент попали заведомо благополучные молодые люди – студенты хорошего университета, будущие юристы и врачи.
Кто станет надзирателем, а кто заключенным, решил жребий. На эту деталь стоит обратить особое внимание, потому что она здесь важнее всего остального: между людьми двух групп не было никакой разницы – они попали туда случайно.
«Заключенных» привезли в подвал факультета психологии Стэнфордского университета, раздели догола, выдали робу с номером вместо имени, надели цепь на ногу. Все, как в настоящей тюрьме. Только тут, еще раз напомним, «тюрьма» была выдуманной так же, как выдуманными были «заключенные». Но…
Уже на вторые сутки «надзиратели» начали будить подопечных среди ночи для перекличек, в наказание заставляли отжиматься, отбирали матрасы, сажали в чулан, изображавший карцер, надевали на головы мешки. Тогда же «заключенные» попытались взбунтоваться – и в ответ «надзиратели» пустили в ход углекислотный огнетушитель, вломились в камеры, раздели зачинщиков и вынесли кровати. Вот здесь и произошел перелом: то, что было для «надзирателей» прописано в качестве сценария, стало для них «естественным» поведением. Они почувствовали вкус власти.
К третьему дню у части «заключенных» началось то, что в отчетах позже назвали острыми стрессовыми реакциями: слезы, приступы паники, просьбы о снисхождении. Эксперимент, рассчитанный на две недели, свернули на шестой день.
Человек, о котором забывают
Чаще всего на этом рассказ и заканчивается: обычные студенты меньше чем за неделю стали жестокими надзирателями. Но самый интересный человек в этой истории – не из «надзирателей», а тот, кто все это затеял.
Филип Зимбардо не наблюдал за экспериментом со стороны. Он взял на себя роль «начальника тюрьмы» и, как выяснилось позже, тоже оказался внутри собственной конструкции. Через тридцать шесть лет он написал о произошедшем книгу «Эффект Люцифера», которую можно назвать не только научной, но и покаянной. Свое превращение Зимбардо описал в ней очень четко: окружающие относились к нему так, будто он и был начальником тюрьмы, – и он им стал.
При этом он подчеркивает разницу между собой и участниками. Те были всего лишь зелеными юнцами почти без жизненного опыта, а он – зрелым человеком, опытным исследователем, прекрасно понимавшим, что происходит. И тем не менее именно он постепенно стал живым символом тюремной власти: начал ходить, говорить и держаться так, как от него того ждали.
За последние десятилетия накопилось множество наблюдений, которые показывают: люди, которым хотя бы ненадолго дают почувствовать власть, начинают хуже понимать чужую точку зрения, слабее отзываются на чужую боль – и при этом становятся заметно увереннее в собственных суждениях. Они реже прислушиваются к советам и в результате чаще ошибаются. Психиатры, наблюдавшие за политиками, предложили для этого состояния отдельное название – «синдром гордыни». Это расстройство развивается у людей, слишком долго пробывших наверху, и, что показательно, обычно проходит вскоре после того, как человек теряет должность.
Теперь сложим все это в один пазл: человек не сомневается в своей правоте, не слышит возражений, плохо чувствует тех, кто рядом, отдает распоряжения, не понимая, как они отразятся на чужой жизни, и совершенно уверен, что вправе в эту жизнь вмешиваться. Узнаете портрет?
Если да, давайте продолжим разговор.
Наш собственный подвал
Если перенести сказанное в церковную ограду, картина получится очень неутешительной, а во многом – даже более опасной, чем эксперимент Зимбардо.
Там все участники заведомо знали, что тюрьма бутафорская, что это всего лишь игра и что через две недели они разойдутся по домам. И все равно игра стала реальностью. У нас же, в церковной среде, все по-настоящему. Прихожанин, который говорит «батюшка, все вашими молитвами», чаще всего действительно думает, что молитва священника сильнее его собственной. Обращение «владыко святый» – это не лесть, а слова, закрепленные в богослужебных книгах. Да и многолетие поется не в шутку.
И здесь возникает проблема. Из фальшивой тюрьмы можно выйти, объявив, что эксперимент окончен, а церковный строй – настоящий, не выдуманный, и сложился он не по чьему-то злому умыслу.
Но следствия остаются теми же. Изо дня в день, годами, человек живет в среде, где ему целуют руку, встают при его появлении, не перебивают, не возражают вслух. Где его называют мудрым и прозорливым, а его частное мнение о медицине, политике, воспитании детей или выборе профессии принимают как руководство к действию. И, самое главное, ему практически никогда не говорят «нет».
Результат получается ровно тот, который описал Зимбардо: окружающие относятся к тебе так, будто ты действительно «святой» и «мудрый». И рано или поздно ты начинаешь себя таким чувствовать.
Ты перестаешь допускать, что можешь ошибаться. Чужое мнение выслушиваешь уже из вежливости. Твои распоряжения все хуже сходятся с реальной жизнью тех, кому они адресованы, – просто потому, что об этой жизни тебе давно никто не рассказывает правды, а сам ты ее не видишь. И ты все увереннее решаешь за других то, что решать за них не вправе никто.
Хуже всего, что со стороны это выглядит не как «синдром гордыни», а как «духовное возрастание». Уверенность в своих словах считывается другими как «принципиальность», глухота к возражениям – как верность духовным принципам, а нарастающая дистанция с «простыми смертными» – как духовная высота. Понятно, что никто не бьет тревогу: тревожиться вроде бы не о чем.
Апостол Петр и его понимание священнического служения
Вспомним того, кто написал на эту тему главные слова. Когда апостол Петр говорил «если и все соблазнятся о Тебе, я никогда не соблазнюсь», он не лгал и не рисовался – он был уверен, что так и будет.
Но потом вдруг изменились обстоятельства, и выяснилось, что все это не так. Причем, апостола не пытали, ему не угрожали казнью – он просто попал ночью в чужой двор и смалодушничал. Хватило нескольких минут, чтобы все, что он думал о себе, рассыпалось в прах.
Еще один случай. Спустя годы, уже будучи первоверховным апостолом, он приходит в Антиохию и свободно ест с язычниками. Но появляются «некоторые от Иакова» – и он начинает уклоняться от тех самых язычников, которым проповедовал. Столп Церкви меняет поведение из-за того, что в комнату вошел другой человек.
Так что, когда апостол Петр обращается к пастырям, он пишет не о теории, а о том, что знает по личному опыту:
«Пастырей ваших умоляю я, сопастырь и свидетель страданий Христовых и соучастник в славе, которая должна открыться: пасите Божие стадо, какое у вас, надзирая за ним не принужденно, но охотно и богоугодно, не для гнусной корысти, но из усердия, и не господствуя над наследием Божиим, но подавая пример стаду; и когда явится Пастыреначальник, вы получите неувядающий венец славы» (1 Пет. 5:1–4).
Разберем этот текст: здесь важно почти каждое слово.
«Сопастырь». В греческом – συμπρεσβύτερος, «сопресвитер». Апостол, ученик Христов, свидетель Преображения и Гефсимании, обращаясь к пресвитерам (простым священникам!), называет себя одним из них. Он имел полное право написать иначе – напомнить, что он апостол, – и никто бы не возразил. Но Петр смиряется, то есть делает ровно противоположное тому, что делает с человеком ситуация. Это первый и главный практический совет во всем отрывке: не играй той роли, которую тебе предлагают, даже когда предлагают ее искренне.
«Свидетель страданий Христовых и соучастник в славе, которая должна открыться». Обратите внимание на времена. Страдания – в прошлом, они уже были, и он их видел. А слава – в будущем, она еще «должна открыться». Между этими двумя точками пастырю не обещано ничего. Сегодня же чаще всего складывается так, что славу священнику или епископу предлагают немедленно, прямо здесь.
«Надзирая» – ἐπισκοποῦντες. Это тот самый корень, от которого происходит слово «епископ». Он означает внимательную заботу («догляд» по-украински), а не начальствование. И тут же апостол вводит ограничение: заботиться о пастве нужно «не принужденно, но охотно». То есть не потому, что должность обязывает, а потому, что есть внутренняя потребность именно так послужить Христу.
Эту мысль апостол усиливает словами «не для гнусной корысти». Ошибочно считать, что речь только о деньгах. Корысть – это всякая выгода, получаемая из служения: почет, влияние, страх окружающих, приятное чувство собственной значимости, возможность распоряжаться чужой жизнью. Деньги здесь, пожалуй, наименее опасная форма – хотя бы потому, что их берут, понимая, что делают плохо. Почет же принимают с чистой совестью.
«Не господствуя над наследием Божиим». В оригинале – κατακυριεύοντες. Это тот самый глагол, который апостол Петр слышал из уст Христа: «вы знаете, что почитающиеся князьями народов господствуют (κατακυριεύουσιν) над ними… но между вами да не будет так» (Мк. 10:42–43). Власть священнослужителя, в том числе епископа, не в том, чтобы быть господином, а в том, чтобы быть слугой.
Дальше Петр говорит о «наследии Божием». Люди в приходе и епархии – не собственность и даже не подчиненные. Они – доверенная часть чужого достояния. За нее отчитываются перед Тем, Кто ее вручил.
«Но подавая пример стаду». Единственный инструмент власти, который апостол оставляет пастырю, – собственный пример. И это, между прочим, инструмент, который невозможно применить из кабинета, невозможно делегировать и невозможно подделать.
Как понять, что у меня «синдром гордыни»?
О том, как внешние обстоятельства влияют на человека, Церковь знала задолго до подвала в Стэнфорде. Святитель Иоанн Златоуст в третьей книге «О священстве» подробно разбирает, как действует на душу пастыря та самая «почтительная» среда, в которой он живет, и приходит к выводу, что главная опасность идет не от гонителей или еретиков, а именно отсюда – от почитателей.
Но нельзя говорить: раз виноваты обстоятельства – значит, не виноват человек. Свобода как раз в том и проявляется, чтобы остаться собой внутри среды, которая на тебя давит. При этом правильный вывод не в том, что надо «быть сильным духом», а в том, чтобы устроить свою жизнь так, чтобы не приходилось надеяться на одну лишь свою силу, мудрость и мнимую святость.
Если сказать совсем просто: у каждого священника и тем более у каждого архиерея должен быть человек, способный сказать ему о его неправоте – и ничем за это не поплатиться.
У женатого священника эту роль во многом берет на себя семья. Матушка и дети видят его без облачения – и если его начинает раздражать, что дома ему не кланяются, как в храме, это плохой признак. Кроме людей, которые говорят нам правду, нужны и вопросы, которые мы задаем себе сами:
- Когда я в последний раз изменил решение, потому что меня переубедили?
- Когда я в последний раз просил прощения у того, кто от меня зависит?
- Когда я в последний раз слышал от своего окружения слово «нет»?
Если ответа нет ни на один из трех вопросов – это знак: что-то идет неправильно.
И еще одно, самое трудное: нужно уметь отделять поклон сану от отношения к себе. Руку целуют не твою, и уважают тоже не тебя. Именно поэтому священник на каждой литургии, пока хор поет «Иже Херувимы», читает молитву, которая начинается словами «Никтоже достоин от связавшихся плотскими похотьми и сластьми приходити, или приближитися, или служити Тебе, Царю славы», а перед причащением называет себя первым из грешников.
Вместо вывода
Мы почти никогда не бываем теми, кем кажемся, – и, что самое неприятное, почти никогда не бываем теми, кем считаем себя сами. Наш образ себя – это только красивая картинка, которая держится ровно до тех пор, пока не изменятся обстоятельства.
Отсюда, наверное, и стоит посмотреть на то, с чего мы начали. Когда епископ и тем более предстоятель Поместной Церкви говорит и делает то, чего говорить и делать не должен, проще всего объяснить это злой волей, политикой или чьим-то расчетом. И иногда действительно так и есть. Но чаще перед нами то же самое, что случилось в том стэнфордском подвале, только растянутое не на шесть дней, а на десятилетия. И дверь никто не откроет: объявить, что эксперимент окончен, здесь просто некому.
Самая большая проблема в том, что рядом с таким человеком давно не осталось никого, кто мог бы сказать ему «вы не правы» и не понести за это наказания. А значит, и оппонента он не слышит не потому, что не хочет, – ему уже просто некому сказать неудобную правду.
Это не осуждение церковной иерархии. Это разговор о том, что с любым из нас происходит ровно то же самое – только в меньшем масштабе. Настоятель в своем приходе, отец в своей семье, начальник в своем отделе оказываются в том же подвале.
Господь хочет, чтобы мы не играли начальственные роли, а поступали согласно словам Евангелия: «Кто хочет быть большим между вами, да будет вам слугою» (Мк. 10:43). Сан, положение, почтительность окружающих сами по себе не делают нас лучше. Это только наружность. Изнутри нас меняет один Пастыреначальник Христос. И перед Ним не будет ни ковровых дорожек, ни льстивых голосов, ни слов «вашими молитвами» – будет только тот человек, которым каждый из нас стал на самом деле.
