«Пикасо́»: Рождество в Киевской семинарии

Зимняя Лавра. Фото: СПЖ

Время действия: 1992–1993 гг.

Место действия: Киев

Действующие лица: Миша Каминский, семинаристы, преподаватели.

В духовной семинарии Новый год не праздновался вообще. Даже благодарственный молебен, к которому Миша привык у себя на приходе, не служился. Все строго по уставу. Кроме того, в конце декабря и начале января проходили экзамены за первый семестр, после которых семинаристы разъезжались по домам на Рождество и каникулы.

Миша все экзамены посдавал на отлично и ему, вместе с некоторыми другими отличниками, предложили перейти сразу на второй курс. Такое практиковалось в семинарии. Еще две сессии, через которые такие ребята перескакивали, можно было сдать по индивидуальным ведомостям в первые месяцы второго семестра.

На праздник Рождества Христова все семинарские общежития опустели. Остался только хор, который, как и предсказывали Мише, должен был тянуть все церковные службы во время каникул. Некоторые хористы таким положением дел тяготились и завидовали тем, кто уехал домой, некоторые, наоборот. Миша никому не завидовал, но скучал по своим товарищам.

Опять, как и летом, они остались по пять–шесть человек в комнате общежития. Исчез постоянный шум, суматоха и нагромождение вещей, к которым, как оказалось, вполне можно привыкнуть и даже в каком-то смысле полюбить. В этой водворившейся тишине Миша особенно остро ощущал отсутствие Георгия. Ведь его место было здесь...

Про то, как ему там, в чужой семинарии, он не знал. Ни звонков, ни встреч с тех пор, как он ушел, не было. Только молитвы: «Господи Иисусе Христе, спаси, помилуй и вразуми раба Твоего Георгия».

К Рождеству Мише благословили облечься в подрясник, повседневную одежду духовенства. Вместе с ним этот драгоценный подарок получили и те хористы, которые до этого времени ходили в семинарских кителях. Услышав эту новость от регента, Миша со всех ног кинулся домой к родителям за деньгами. Потом, уже платежеспособный – в церковную лавку, где продавали облачения. Примерил, посмотрел на себя в зеркало. Черный цвет был ему к лицу.

«Хорош, – он не смог сдержать улыбки, но тут же вспомнил о пагубности тщеславных помыслов. – Господи, прости мою душу грешную».

В Рождественский сочельник на утренней службе отец Виктор зашел на клирос.

– Ну что, благословенные, никто подрясник не забыл, все аккуратненько сложили? – он придирчиво осмотрел троих хористов, которые держали на вытянутых руках свою первую духовную одежду. – Так, сейчас заходим в алтарь, три поклона, потом по очереди к Блаженнейшему под благословение. Кланяемся, целуем руку, быстренько обратно...

Когда рука Предстоятеля осенила Мишу крестным знамением, он почувствовал такой трепет, благодарность и вместе с тем свое недостоинство, что на глаза навернулись слезы. Любовь к Богу, к Блаженнейшему, Трапезному храму, Лавре, ко всему священному переполняла его сердце. Глаза его товарищей тоже были влажными. Они облачились в ризнице в подрясники и вернулись на клирос.

После службы отец Виктор дал наставление:

– Так, перед одноклассниками нос не задирать, на уроки ходить в кителе, подрясник надевать только на службы. Ясно?

Когда Вертолет удалился, эти наставления дополнил кто-то из старшеклассников:

– Получил подрясник – береги его! Он с твоей душою цвета одного.

Рождество в Киево-Печерской Лавре праздновалось очень торжественно. За полчаса до вечерней службы начинался призывный звон на Лаврской колокольне. Бом-м, бом-м, бом-м – гудел главный колокол. Ему вторили колокола поменьше, радостно переливаясь в преддверии богослужения. Монахи, священники, миряне и оставшиеся семинаристы спешили в Трапезный храм преподобных Антония и Феодосия Киево-Печерских. Под ногами поскрипывал снежок, морозец слегка щипал за нос.

В церкви было тепло и уютно. Народ постепенно заполнял храм. Служба еще не началась и знакомые люди, встречая друг друга, лобызались и поздравляли с преддверием праздника. На клироса́х стояли регенты и, вытягивая головы, высматривали своих хористов. Они волновались, так как еще не все, кто ведет основные партии, были на месте.

Один хор был семинарским, другой – митрополичьим. Этот хор был смешанным, мужским и женским, пели там в основном студенты из консерватории, а руководил им легенда украинского церковно-хорового пения Литвиненко Михаил Семенович. Семнадцать лет, вплоть до раскола, он был регентом во Владимирском кафедральном соборе при Филарете. Всеми силами он пытался образумить митрополита не творить раскол. А когда понял, что попытки эти тщетны, уже после Харьковского собора и избрания митрополита Владимира, на службе в праздник Вознесения он бесстрашно пропел: «И господина нашего Блаженнейшего Владимира, митрополита Киевского и всея Украины...» и ушел к новому каноническому митрополиту. Произошло это во Владимирском соборе в присутствии Филарета и его сторонников, которые были просто в шоке от такой смелости.

Митрополичий хор хорош был еще и тем, что девушки, которые в нем пели, совсем не прочь были познакомиться с семинаристами, выйти замуж и стать матушками, женами священников. Семинаристы их так и называли: ХБМ, «хочу быть матушкой». Прозвище было немного обидное, хотя ничего зазорного в таком желании не было. На правом клиросе были те, кто хотел стать батюшкой, на левом – кто хотел быть матушкой. В результате создавались крепкие многодетные священнические семьи, которые несли свой крест служения Богу в приходских храмах по всей стране. Однако на молитвенный настрой при богослужении это взаимное притяжение клиросов почти не влияло.

Семинарский регент Стас выяснял, почему нет Кости Хомича, основного голоса во второй теноровой партии:

– Где Костик? Он со, спит, сто ли? Кто партию вести будет?

– Придет сейчас, наверное.

– Придет, придет, – ворчал Стас. – Полу́сит он у меня... Так... ноты всем раздал? – это был вопрос к хористу, отвечавшему за то, чтобы у всех перед глазами в нужный момент службы оказывались нужные ноты. Его называли: «секретчик», а шкаф с нотами – «секретная часть». Поскольку часто, что именно нужно петь, каким напевом, они узнавали всего за несколько секунд, когда лист с нужными нотами «секретчик» клал перед ними на пюпитр.

Наконец открылись царские врата и маститый митрополичий протодьякон, отец Николай стал обходить с кадилом престол. В это время на клирос взбежал запыхавшийся Хомич. Он получил подзатыльник от Стаса и выговор:

– Ты сто, с ума сосол?! ... Вступаем, братия. Кто не знает, тот отдыхает.

Отец Николай вышел на солею и возгласил громовым голосом:

– Воста-а-ните-е-е-е!!!

От его баса шли мурашки по коже, и казалось, что восстанут сейчас не только бабушки, сидевшие на скамейках у стен, но и братия, похороненные на лаврском кладбище. Во всем православном мире, наверное, не было такого голоса, как у отца Николая.

Семинаристы грянули:

– А-ами-инь!!!

Служба прошла на одном дыхании. После нее немного попели в храме колядки, съели в трапезной последний постный ужин и быстренько легли спать. Скорее бы уже наступило само Рождество, разговение и визиты с колядками к старшей братии монастыря.

В день праздника – Божественная литургия, долгожданное разговение и колядки до самого вечера. Всем семинарским хором ходили поздравлять сначала Блаженнейшего митрополита, потом братию Лавры, согласно иерархии: наместник, казначей, благочинный и так далее.

К Предстоятелю, митрополиту Владимиру в его резиденцию в Лавре съезжалось очень много поздравляющих, порой приходилось подождать. Блаженнейший любил семинаристов, особенно хор. С большим удовольствием слушал колядки и одаривал каждого поющего с отеческой щедростью.

Затем шли к отцу Наместнику. Он деньгами давал меньше, но зато приглашал за стол и даже наливал по рюмочке коньяка.

Казначей и прочая начальствующая братия монастыря благодарила за колядки и поздравления кто чем: деньгами, иконками, вкусными пирожками и так далее. Получать это было приятно, но не это было главным. Сам праздник был настолько радостным, что хотелось поделиться этой радостью со всеми. Ведь Христос родился, Спаситель!

Обойдя таким образом всю Лавру, ездили колядовать в город к преподавателям, которые жили не в монастыре. В эти поездки уже отправлялись меньшим составом, так как необходимо было, чтобы хотя бы человек пять оставались петь вечернюю службу в Лавре.

Следующий за Рождеством день был тоже праздничным и назывался – Собор Богородицы. Церковь особо чествовала Деву Марию, родившую Спасителя мира. В этот день после литургии и праздничной трапезы семинарский хор отправлялся колядовать в киевские монастыри: Покровский, Ионинский, Фроловский. Принимали их радушно, одаривали деньгами и разными вкусностями, особенно в женских монастырях.

В результате этих поздравлений у колядников оказывалась на руках сумма денег, которая, по правде говоря, была не такой уж и большой, но для семинаристов, живших на всем казенном, казалась огромной. В основном эти деньги они оставляли в Лаврской книжной лавке, покупая духовные книги, которые уже начинали в то время издаваться в большом количестве. Некоторые покупали себе в городе новую рубашку, одеколон или еще что-то.

Миша купил себе первые два тома «Добротолюбия» в мягком переплете, а на остальные деньги подал записочки о здравии раба Божия Георгия во всех монастырях, где они побывали с хором.

Продолжение следует

Читайте также