Скальпель Бога: разговор у гроба жены с профессором Войно-Ясенецким
О пределе человеческой прочности, о том, как из пепла земного счастья рождается святитель, и почему Бог оперирует нас без анестезии.
Ташкент, октябрь 1919-го. Город отрезан от мира фронтами и безумием гражданской войны, внутри дома – комната, где время замерло у гроба. Напротив меня сидит человек с тяжелым взглядом и натруженными руками хирурга – Валентину Феликсовичу Войно-Ясенецкому сорок два года, у него четверо детей и бездна впереди. Его жена Анна, его «святая сестра», только что ушла после нескольких лет чахотки.
На иконах мы видим его в святительском облачении, с панагией, но здесь он в старом пиджаке, и лицо его – та самая «каменная маска», о которой шептались коллеги в госпитале. Я не знаю, с чего начать разговор. Слова звучат неуместно громко в этой тишине.
Когда Бог режет живое
– Валентин Феликсович, Вы только что из операционной. Как вы вообще стоите после такой потери? На вашем месте любой бы проклял это небо.
Он не поднимает глаз, пальцы перебирают четки, но в них чувствуется хватка человека, привыкшего держать зажим на сонной артерии.
– Мы часто путаем наказание с операцией, – его голос сухой, как песок Туркестана, слова идут медленно, словно через боль. – Я хирург и знаю: чтобы спасти жизнь, нужно отсечь часть плоти безжалостно, до здоровой ткани. Когда Анна умирала, я чувствовал, как Бог оперирует мою собственную душу без наркоза. Потому что мой наркоз – это была она, мое земное счастье.
Мы привыкли к мягким ответам, а тут суровая логика боли. Профессор Войно-Ясенецкий наконец поднимает взгляд, в нем нет ярости – только бездонная усталость и странная, пугающая ясность.
– Анна была святой душой, в Чите во время Японской войны ее звали святой сестрой не за красивые глаза.
Она была моим якорем, но я стал слишком сильно полагаться на этот якорь. Я любил ее больше, чем Того, Кто ее создал. И Господь в Своей страшной и великой любви убрал посредника.
На кухне дети о чем-то спорят вполголоса: четверо сирот, в 1919-м в Ташкенте – это почти приговор: тиф, испанка, голодные пайки.
– Три ночи я читал над ней Псалтирь, – продолжает будущий святитель Лука. – Вы знаете, что это такое – читать Псалтирь над той, кто была твоим дыханием? Слова ударялись в стены и возвращались ко мне. И вдруг в третью ночь я дошел до Песни Анны: «Неплодная рождает семерых, а многодетная изнемогает». Знаете, что я почувствовал в этот миг?
– Страх?
– Нет. Я почувствовал, как в мой ум, в саму мою кровь Бог вложил ответ – озарение сильнее любого научного открытия. Я понял: «изнемогающая многодетная» – это Анна. А «неплодная»... это решение, которое Господь уже приготовил.
Небесная задача и земное решение
Мы ищем чудес – чтобы мертвые вставали, чтобы пули облетали стороной, но настоящее чудо святителя Луки началось с признания абсолютной беспомощности.
– И тогда вы пришли к Софье Сергеевне? – спрашиваю я.
– Да, к Велецкой, моей операционной сестре. Одинокая женщина, преданная делу. Я пришел и сказал: «Бог выбрал вас стать матерью моим детям». Без брака, без земных расчетов – просто потому, что так нужно для вечности. И она согласилась. Она будет воспитывать их.
Странное сочетание холодного расчета и горячей веры. Профессор Войно-Ясенецкий смотрит на мир как на операционное поле: гной – это грех, скальпель – это воля Божия.
– Люди будут говорить, что вы сухарь, – замечаю я. – Что на следующий день после похорон оперировали людей с тем же непроницаемым лицом.
– А что я должен был делать? — он слегка пожимает плечами. – Плакать над раной пациента? Его не интересуют мои слезы, ему нужен мой профессионализм. Я не могу заменить Анну другой женщиной, это невозможно. Любовь не заменяется – она кристаллизуется. Мое вдовство – не тупик, а начало моего монашества в миру. Я обручаюсь с Церковью, потому что на земле у меня больше нет причала.
Анатомия веры в огне войны
Сквозь халат хирурга невидимо проступает будущая ряса архиепископа. Святитель Лука еще не знает, что его ждут десятилетия лагерей, что он будет оперировать в ссылках простым перочинным ножом, что станет лауреатом Сталинской премии и при этом останется гонимым исповедником. Но именно здесь, в Ташкенте 1919-го, была проведена главная операция.
– Мы все сейчас в этой «операционной», – говорю я. – Война, потери, дома превратились в пепел. Нам кажется, что Бог нас оставил.
– Он не оставляет, – отрезает Валентин Феликсович.
Он просто убирает анестезию, чтобы мы наконец проснулись. Чтобы мы поняли: здесь, на земле, мы только проездом. Наше настоящее гражданство – не в Ташкенте или Киеве, а там, где сейчас Анна.
Я выхожу в холодный коридор, в воздухе пахнет пылью и карболкой. Это был честный разговор без утешительных сказок, которые так любят рассказывать страдающим.
Святитель Лука (Войно-Ясенецкий) учит нас мужеству быть честными с Богом. Если Он забирает – значит, готовит к чему-то большему, если Он режет – значит, спасает от гангрены отчаяния.
Ночной Ташкент темнеет за окном, и я думаю: святость – не когда у тебя все хорошо, а когда у тебя забрали все, а ты стоишь и говоришь: «Слава Тебе, Боже, за этот скальпель».
Мы не знаем, что будет завтра, но глядя на этого человека в «каменной маске», начинаешь понимать: его прочность не в нервах, а в способности отдать своих детей, свою боль и свою жизнь в руки Того, Кто никогда не ошибается при разрезе.
Чтобы стать светильником, нужно сначала сгореть. Его Анна, его «святая сестра», стала тем огнем, в котором сгорел профессор Валентин, чтобы воскреснуть святителем Лукой.
