Тайна навязанной боли: где был Бог в Освенциме?
О «бессилии» Бога в концлагерях и почему христианский Бог – это не супергерой, а Тот, Кто терпит страдания вместе с нами.
В прошлой публикации, посвященной Кресту Господню, мы говорили о Божественной педагогике любви. О том, что Крест Христов и крест нашей личной жизни стали местом нашей встречи. Но такая позиция требует с нашей стороны осмысленной веры и добровольного согласия. А как же быть с теми, кто этого согласия не давал и кто такой веры не имеет? Маленькие дети, которые рождаются с неизлечимыми болезнями, или бессловесные животные, которые мучаются так же, как и мы, от такой же боли и таких же страданий?
Мы один организм
Трагедия человечества состоит в том, что мы все связаны друг с другом. Если бы каждый человек жил в изолированном «пузыре», грех или глупость одного не касались бы другого. Но тогда не было бы и любви, ведь любовь возможна только как предельная взаимозависимость. Моя свобода делать зло неизбежно ограничивает свободу других не страдать. Если Бог будет блокировать каждое действие злодея, чтобы защитить жертву, Он превратит мир в кукольный театр, где ни у кого нет реальной воли. Все человечество – это один организм. Когда одна клетка решает стать раковой, страдает все тело. Это несправедливо на уровне клетки, но это реальность на уровне организма.
Бог наделил мир не только свободой воли (для людей), но и свободой бытия (для природы).
Законы физики, биологии и эволюции работают сами по себе. Клетка делится, вирус мутирует, тектонические плиты движутся. Если бы Бог «подправлял» каждый атом, чтобы никто не ударился, мир перестал бы быть «другим» по отношению к Богу. Он стал бы просто галлюцинацией Бога. Боль навязывается миром, который «вышел из пазов», который хрупок и смертен по самой своей сути.
Бог рядом с жертвой
Здесь и кроется главная тайна. В христианстве Бог не стоит за спиной мучителя, одобряя «урок». Бог лежит на полу рядом с жертвой. Вспомните историю Иова. Иов не принимал красивых объяснений своих друзей, что он «сам виноват» или что «Богу виднее». Иов кричал и спорил. И в конце Бог оправдал Иова, а не «благочестивых» друзей с их теодицеей.
В конце концов, Бог Отец Своему собственному Сыну тоже «навязал» боль. Христос в Гефсимании просил: «Пронеси эту чашу мимо». Христос не хотел умирать. Спаситель, несомненно, принес Себя в жертву добровольно, но это не отменяет Его гефсиманских борений. Бог нам также не объясняет, почему боль – навязана. Он делает нечто более радикальное – Сам становится Тем, Кому ее навязали. Бог входит в категорию «жертв», чтобы уничтожить само понятие «бессмысленной жертвы» изнутри.
Да, страдание – это враг, а не «подарок».
Человек, которому навязали боль, оказывается в той же точке, где был Христос на Кресте. Это не делает боль приятной, но это делает ее священной. В этот момент человек и Бог становятся «близнецами» по несчастью. Богословие утверждает, что масштаб будущего утешения будет пропорционален масштабу боли. Но это вопрос веры в «тот берег», который сейчас не виден.
Свобода в аду
Свобода выбора здесь не в том, чтобы выбрать боль, а в том, что делать с ней, когда она уже пришла. Можно позволить ей превратить себя в пепел и ненависть, а можно позволить ей стать дверью, через которую входит Бог. Когда человек оказывается в «навязанном аду», философские аргументы о свободе воли рассыпаются. Здесь на сцену выходят те, кто не рассуждал о боли из уютных кабинетов, а встретил ее лицом к лицу.
Протоиерей Александр Мень, который жил в эпоху государственного атеизма и преследований, а закончил свой путь от удара топором, подчеркивал, что Бог не посылает страдания как наказание. Страдание – это результат «трения» Божественного света о тьму падшего мира. Сын Человеческий живет в страдальцах. Он стоит в очереди к следователю, сидит в камере и идет на казнь. Когда боль навязана, единственный способ сохранить человечность – это осознать, что ты не один в этой камере. С тобой Бог, Которого тоже предали, связали и убили. Это превращает одинокое отчаяние в со-страдание.
Этти Хиллесум, молодая еврейка, погибшая в Освенциме, оставила дневники, которые стали одним из самых мощных мистических текстов ХХ века. Ее подход к «навязанному аду» был ошеломляющим. Вместо того, чтобы просить Бога помочь ей, она писала:
«Я помогу Тебе, Господи, не покинуть меня... Одно становится для меня все яснее: Ты не можешь помочь нам, это мы должны помочь Тебе – тем самым мы помогаем самим себе. Это все, что мы можем сделать в это время, и это единственное, что имеет значение: защитить в себе частицу Тебя, Господи».
Этти поняла, что Бог в лагере бессилен что-то изменить снаружи, но Он живет внутри нее.
Если она сохранит в себе любовь и доброту среди колючей проволоки, значит, Бог в этом месте выжил. Свобода здесь – это свобода быть «хранителем Бога» там, где Его пытаются уничтожить.
Мать Мария (Скобцова), русская монахиня в Париже, участница Сопротивления, погибшая в газовой камере Равенсбрюка (она пошла туда добровольно вместо другой женщины), учила, что после Литургии в церкви начинается «литургия в мире», где алтарь – это сердце другого человека, а жертва – твоя жизнь. Когда ее и тысячи других загнали в лагерь, она не стала просто «номером». Она продолжала помогать людям и молиться о них. Мать Мария показала, что даже в абсолютной несвободе человек может совершить свободный акт дарения. Это и есть момент, когда навязанная боль превращается в жертвенную любовь.
Ключи к пониманию
Что общего в их опыте? Эти люди нашли свои ключи к пониманию навязанного страдания.
- Первый ключ в том, что они перестали ждать от Бога чуда «сверху», а увидели Бога, Который страдает вместе с ними. Это снимает вопрос «за что?» и заменяет его вопросом «с кем я сейчас?».
- Второй ключ в том, что боль стала для них полем боя, где они дрались не мечом, а избытком жизни. Если в лагере человек делится хлебом – значит, он победил ад. Он проявил свободу там, где ее формально нет.
- Третий ключ – самый таинственный. Эти христианские мистики утверждают, что если принять навязанную боль без ненависти к мучителям, она становится горючим для духовного взлета.
В чем здесь смысл для нас? Смысл навязанной нам боли в том, что Бог легализовал человеческое страдание. С того момента, как Он Сам прошел через пытки и казнь, страдание перестало быть знаком проклятия или ошибки. Оно стало местом, где Бог ближе всего к человеку. Как писал Кьеркегор: «Бог создает все из ничего. И все, чему предстоит стать великим, начинается с того, что превращается в ничто».
