Воздушная тревога никогда не прервет богослужение
Когда вой сирены и обстрел обрывают вечернее правило, кажется, что духовная жизнь рушится. Но Церковь это уже проходила – в катакомбах и лагерных бараках.
Когда воздушня тревога застает нас посреди молитвы, первое чувство – вовсе не страх, а досада, как ни странно. Кажется, что мы не заслужили провести этот вечер на холодной лестничной клетке или в подземном паркинге, где сосед нервно шаркает тапками, а его собака отчаянно скулит и истошно лает вслед пролетающей ракете. Молитвенное правило оборвано на середине, нас мучают угрызения совести: а вдруг и вся духовная жизнь оборвалась вместе с приходом этой страшной войны?
От досады мы злимся – как злится ремесленник, у которого отобрали рабочий инструмент и заставили трудиться голыми руками. Мы годами методично обустраивали комфортную духовную жизнь, где для молитвенной встречи с Богом обязательно нужен угол с иконами, свободное от семейной рутины время, тишина для чтения духовной литературы. Но когда эти декорации в одночасье рухнули – выяснилось, что молиться мы, в общем-то, толком не умеем.
Святитель Иоанн Златоуст говорил прямо: «Ничто не препятствует нам молиться и в то время, когда мы находимся вне дома... не будем искать для молитвы особого места. Где бы мы ни были, мы можем сделать для себя храм. Ибо где ум и мысль сосредоточены на Боге, там и алтарь, там и жертва, там и священнодействие». Сказано это было христианам, которые еще помнили, что такое внезапная облава язычников.
Бог, Который странствовал со Своим народом
Вернемся в далекое прошлое – в Иудейскую пустыню, где опасности ждали на каждом шагу.
Когда Господь впервые устроил Себе жилище среди людей, Он выбрал не благоустроенный дворец, а скинию – переносную палатку из кож и покрывал. Бог отказался быть где-то на одном месте. Он отправился вместе со Своим народом в неизвестность, разделив с ним тяготы странствия через раскаленные вязкие пески – изнурительную жажду, голод и вражеские нападения.
Церковь в Украине тоже стала такой скинией. Она снялась с надежного фундамента и спустилась в сырые подвалы, в метро, в бетонные коридоры. И Бог спустился вместе с ней туда, где вместо мраморного престола Ему предложили рассохшуюся лавку у трубы отопления.
Первые христиане, к слову, умиротворенного богослужения не знали вовсе. Евхаристию совершали в частных домах и подземных галереях, вполуха слушая, не идет ли по улице стража. Всенощная в атмосфере страха – это и есть та самая апостольская древность, по которой мы скучали в благополучные годы.
Уже в прошлом веке круг замкнулся. На Соловках, согласно лагерным воспоминаниям, служили Литургию в лесу, застелив платом обыкновенный пень, а в консервную банку, служившую Чашей, вместо вина наливали клюквенный сок – по той причине, что клюква на болоте росла, а виноград не приживался.
Ни один богослов не посмеет сказать, что богослужения тогда были менее молитвенными, чем наши – с праздничным хором, красивыми облачениями и яркими электрическими паникадилами.
Забытая домашняя служба
В тревожное время возникает практический вопрос: что делать, если в воскресный день до храма не дойти и не доехать? Если дорога простреливается, общественный транспорт не ходит из-за разрушения инфраструктуры, в конце концов – если ты заболел и не можешь прийти на Литургию?
В богослужебных книгах на этот случай давно предусмотрена обедница, или чин изобразительных. Она не заменяет Литургию, не дает возможности причаститься, но позволяет мирянину прочитать то, что он слышит в храме: псалмы, Блаженны, Символ веры, «Отче наш», положенные отрывки Апостола и Евангелия.
Наши предки за этот чин держались крепко, потому что единственный открытый храм часто бывал в десятках, а иногда и в сотнях километров от дома. Потом верующие забыли обедницу за ненадобностью. Теперь же реалии военного времени заставляют нас вспомнить этот чин и включить его в свою молитвенную практику.
Молитва в эпицентре страха
Когда над крышей слышится жужжание дрона или рев ракеты и до прилета остается несколько секунд, молитвослов бесполезен: руки трясутся и нужная страница не находится. Остается лишь «Господи, помилуй» и Иисусова молитва, произносимая в такт с нашим дыханием.
Преподобный Паисий Святогорец говорил: «Молитва, совершаемая с болью сердечной, идет прямо к Богу... Одно только "Господи, помилуй", сказанное в минуту опасности, равноценно часам молитвы в спокойном состоянии».
Наше молитвенное правило мирных времен – каноны, акафисты, псалмы – похоже на курс лечения в санатории, где делают массаж и угощают минеральной водой. Под обстрелом же наступает нечто вроде клинической смерти, когда нужны короткие и сильные толчки в остановившееся от ужаса сердце: Господи Иисусе Христе, помилуй мя. И сердце от этих толчков наконец-то запускается.
Ракета летит по своей траектории и прилетает туда, куда ее запустили. Мы же просим Бога о защите, всецело доверяя Ему свою жизнь.
Даже в моменты смертельной опасности христианин не должен отдавать себя во власть животного страха.
Архимандрит Лазарь (Абашидзе) наставлял: «Если мы не умеем молиться в грохоте и суете, мы не научимся молиться и в тишине... Тишина не вокруг нас, тишина создается внутри, когда мы стоим перед лицом Божиим». Тишина – не условие молитвы, а ее результат.
Сирена воздушной тревоги не может прервать молитву. Она меняет ее тональность, переводя богослужение из мажора в минор, из благолепия в тесноту, но суть ее не теряется. Любая внешняя красота рано или поздно меркнет, а Тот, к Кому мы обращаемся в молитве, остается неизменным.
