Стоит ли христианину тосковать по империи?
Как христианину относиться к утраченным державам: где кончается благодарная память о прошлом и начинается подмена надежды на Христа политической ностальгией.
«Он изменяет времена и лета, низлагает царей и поставляет царей» (Дан. 2:21).
Пророк Даниил видел смену царств изнутри истории, которая не щадила ни народов, ни их святынь. И всё же над величием земных держав он различал власть Бога. Столетия спустя апостол Павел скажет в Афинах, что Господь назначил народам времена и пределы обитания, «дабы они искали Бога, не ощутят ли Его и не найдут ли» (Деян. 17:26–27). Здесь открывается мера, которой христианин призван измерять историю: помогает ли то, что мы строим и защищаем, человеку найти Бога?
В прошлом народов мы действительно можем различать действие Промысла. Обращение правителей, прекращение гонений, строительство храмов, распространение Евангелия – всё это заслуживает благодарной памяти. Церковь хранит свидетельства о помощи Божией людям, от решений которых зависели судьбы целых стран. Но признание Промысла не означает освящения каждого поступка властителя. Бог действует в истории свободных и грешных людей, не превращая их ошибки в Свою волю.
Поэтому вопрос о сожалении об империях нельзя решить одним презрительным отказом от прошлого. Можно оплакивать разрушенные святыни, потерянный дом, гибель культуры и страдания людей. Можно дорожить памятью о государственности, помогавшей церковной жизни. Опасность начинается там, где сохранение определённого государства становится для нас условием сохранения самой веры, а его восстановление – почти содержанием христианской надежды.
Царское помазание и пределы власти
Библейский образ помазанника Божия раскрывает величие царского служения. Давид призван пасти народ и отвечать за него перед Богом. Христианская традиция восприняла этот образ, окружив царскую власть молитвой и благословением. Но обетование о вечном престоле Давидовом исполняется во Христе (Лк. 1:32–33). Ни одна христианская династия не может присвоить себе безусловность Его Царства.
Православный государь принимает церковное помазание из рук священнослужителя. Тем самым его власть поставляется перед судом Божией правды: он нуждается в благодати, в наставлении и покаянии.
Благословение не сообщает правителю непогрешимости и не даёт права распоряжаться верой. Ветхозаветный царь Озия, попытавшийся сам совершить каждение в храме, услышал от священников решительное возражение (2 Пар. 26:16–21). Даже царское величие не отменяло границ священного служения.
Вместе с тем было бы неверно утверждать, что всякая государственная власть существует лишь по полномочию духовенства.
Апостол Павел признавал её служебное значение ещё в языческом Риме (Рим. 13:1–4). Церковь благословляет правителя на ответственное служение, но не становится источником всех его гражданских полномочий. И сама она не получает от государя своего священства, своих таинств и права благовествовать.
Меч государя и слово пастыря
Государство призвано сдерживать внешнее действие зла, защищать слабого, препятствовать насилию. Не случайно апостол говорит о мече власти (Рим. 13:4). Иногда защита ближнего требует принуждения. Это тяжёлое служение в повреждённом мире, и его нельзя считать нравственно ничтожным лишь потому, что оно не является священнодействием. Но оно не способно само по себе исцелить человеческое сердце или породить веру.
У священника иной способ служения. Его оружие – слово Божие, тот «меч духовный», о котором говорит апостол (Еф. 6:17). Уже литургические облачения напоминают ему, что он предстоит Богу ради освящения людей. Совершающий бескровную Жертву призван приводить человека к покаянию, примирению и жизни во Христе. Силовое подавление не может стать методом пастырства.
Поэтому церковные правила ограничивают совмещение священнослужения с государственным управлением и воинскими обязанностями. Об этом говорят, в частности, 81-е и 83-е Апостольские правила. При этом духовное окормление военнослужащих, полицейских или заключённых необходимо отличать от принятия клириком властных и силовых функций. Священник может прийти в воинскую часть или тюрьму именно как пастырь; это не делает его участником карательного аппарата.
И церковное благословение власти нельзя понимать как разрешение подавлять всё, что власть объявила неправдой. Защита человека от преступления не равнозначна принуждению его совести. Правитель отвечает перед Богом за способы осуществления своей власти, а пастырь сохраняет обязанность свидетельствовать о правде, в том числе перед самим правителем.
Когда служения смешиваются
История знает обстоятельства, в которых архиереи принимали на себя гражданские обязанности. При османском господстве Константинопольский патриарх приобрёл также общественные и административные функции представителя православных подданных. Однако он не стал византийским императором: эти полномочия осуществлялись внутри государства султана. В XX веке архиепископ Макарий III стал первым президентом Республики Кипр, а Румынский патриарх Мирон Кристя занимал пост премьер-министра в 1938–1939 годах.
Такие примеры показывают, насколько тяжёлую историческую нагрузку порой несёт церковный иерарх. Но гражданская власть не составляет сущности патриаршества.
Патриарх – епископ, несущий также определённое каноническое служение первенства и соборного единства. Его титул не возникает из присвоения государственных или репрессивных функций. В таинстве священства он не получает иной, более высокой степени, чем епископская; при этом его церковные обязанности нельзя свести к светской администрации.
Обратное смешение происходило, когда государь подчинял себе церковное управление. После учреждения Святейшего Синода в 1721 году российская церковная жизнь оказалась под усилившимся государственным контролем. Известный рассказ о Петре I, воскликнувшем «Вот вам патриарх!», передаётся в исторической литературе как свидетельство о его отношении к церковной самостоятельности.
Пётр фактически стал патриархом – в отношении той части властных и административных полномочий, которые исторически сосредоточивались у патриарха и теперь перешли под контроль царя. Речь идёт именно о принятии управленческих функций: император непосредственно или через своего представителя, обер-прокурора, воздействовал на церковное управление, назначения и хозяйственные дела. Священническое служение при этом государю не передавалось: он не приобретал архиерейского сана, не становился совершителем хиротоний и не получал благодатных полномочий епископа.
Святость не удостоверяет безгрешности эпохи
Православная империя могла строить монастыри и одновременно ограничивать монашескую жизнь. В петровское время церковные колокола изымались для артиллерийских нужд; реформа 1764 года при Екатерине II сопровождалась массовым упразднением обителей. Можно исследовать государственные мотивы этих решений, но нельзя вычеркнуть их из памяти ради цельного образа благочестивого прошлого.
Особенно остро противоречие между официальной православностью государства и свободой церковной совести раскрывается в судьбе священномученика Арсения Мацеевича, митрополита Ростовского и Ярославского. Ещё при Елизавете Петровне он отказался принять формулу синодальной присяги, называвшую монархиню высшей судебной инстанцией духовной коллегии. Для него это затрагивало исповедание Христа как Главы Церкви. Этот конфликт тогда не привёл к его заточению.
Последующее преследование относится уже к царствованию Екатерины II. В 1763 году Арсения лишили сана за выступление против изъятия церковных владений; позднее его положение усугубилось политическими обвинениями. В 1767 году его лишили монашества и обрекли на заключение под унизительным именем «Андрей Враль». В 1772 году он умер в Ревельской крепости. В 2000 году Русская Православная Церковь прославила его в лике святых.
Перед нами святитель, пострадавший в государстве, правительницу которого церковно короновали и за которую возносили молитвы. Его почитание не позволяет считать государственное осуждение окончательным приговором совести.
Церковь распознала святость в том, кого имперская власть подвергла унижению. Благословение монарха не освящает каждого его решения, а верность Церкви может потребовать сопротивления требованиям православного по исповеданию государя.
Святые свидетельствуют о действии благодати в своей эпохе. Их святость не делает безупречными все порядки этой эпохи. Иногда она обнаруживается именно в болезненном столкновении с ними.
Церковь переживает свои земные опоры
Святитель Иоанн Шанхайский в слове на Воздвижение Креста Господня вспоминает и помощь царю Константину, и защиту Церкви христианскими правителями. Но в том же слове он говорит: «исчезали народы, гибли города и государства, но гонимая и даже внутренно раздираемая Церковь стоит непоколебимо». Его мысль позволяет одновременно благодарить за внешнюю защиту и помнить, что жизнь Церкви не исчерпывается этой защитой.
Протоиерей Сергий Булгаков в главе «Православие и государство» формулирует это прямо: «Церковь существует ныне без Царя, и ее харизматическое положение, как и полнота ее даров, от этого не изменилось». Он различает исторически сложившееся место монарха и необходимое для церковной жизни апостольское преемство священной иерархии. Государственная поддержка способна принести пользу Церкви, но способна и стеснить её свободу.
Эти свидетельства не требуют равнодушия к судьбе родины. Они помогают правильно переживать её историю. Если погибло государство, это огромная человеческая трагедия; однако из неё не следует, что Христос стал дальше от верующих или что Евхаристия утратила полноту. В разорённом храме, в эмиграции, в бедной общине Церковь живёт тем же Господом.
Епископ и соборное единство
Это различение касается и церковных учреждений. В обращении «По поводу созыва “Великого Собора Православной Церкви”» преподобный Иустин Попович подчёркивает: «Епископ и собрание верных вокруг него являются выражением и проявлением Церкви, как Тела Христова, особенно на Святой Литургии». Он предостерегает от такого понимания патриархатов, митрополий, автокефалий и пентархии, при котором исторические формы организации заслоняют епископальное и соборное устроение Церкви.
Евхаристическое собрание с епископом не является административным филиалом, получающим часть благодати из церковной столицы. Однако полнота местной Церкви не означает её самозамкнутости. Епископ хранит апостольскую веру и пребывает в соборном общении с другими епископами. 34-е Апостольское правило связывает епископов и первого среди них взаимной ответственностью: ни их служение, ни его первенство не должны превращаться в единоличное своеволие.
Поэтому держаться своего законного епархиального архиерея – значит хранить через него живое единство с Православной Церковью, в её вере, таинствах и каноническом общении. Это не безусловное подчинение любому личному решению иерарха и не отрицание соборных обязанностей. Патриархаты имеют действительное церковное значение; однако ни одно их историческое устройство нельзя отождествить с самой неисчерпаемой жизнью Тела Христова.
В этом свете следует рассматривать и ссылки на старческие наставления. В опубликованном духовном завещании схиархимандрита Зосимы Сокура содержится призыв держаться Русской Православной Церкви и Московского патриарха.
Текст обращён к определённой монашеской общине и связан с её конкретными обстоятельствами. Уважение к духовному отцу не требует превращать такое наставление в догмат о вечной неизменности юрисдикционных границ. Если же из завещания выводят, что принадлежность к определённой патриархии сама по себе служит безусловным и всеобщим признаком пребывания во Вселенской Церкви, это уже гораздо более широкое утверждение, и одного авторитета старца для него недостаточно.
Вопросы веры и канонического общения решаются соборно, всей Церковью. Этот принцип применим к любой кафедре, как бы велики ни были её исторические заслуги.
Грядущего взыскуем
Мы вправе любить родину, ценить её историю, молиться о властях и трудиться ради справедливого общественного порядка. Можно предпочитать определённую форму государственного устройства и деятельно поддерживать то, что считаешь добрым. Но христианину необходимо сохранять внутреннюю свободу: политическая надежда не должна становиться условием его верности Христу, а неудача земного дела – причиной отчаяния в Боге.
«Не имеем здесь постоянного града, но ищем будущего» (Евр. 13:14). Эти слова не обесценивают земную жизнь. Они открывают её назначение.
Наше отношение к прошлому и будущему должно быть эсхатологическим: всё происходящее мы призваны соотносить с Царством Божиим, с победой Христа над грехом и смертью, с обещанным обновлением творения.
Царство это не возникает из накопления политических успехов. Во Христе нам уже открыт доступ к жизни Самого Бога. В таинствах, и особенно в Евхаристии, мы действительно приобщаемся жизни грядущего века. Это не только воспоминание о прошлом и не только ожидание ещё отсутствующего дара: воскресший Господь уже сообщает нам Свою жизнь. А в Его Втором славном пришествии откроется полнота того, чему мы ныне причастны в таинстве.
Поэтому сожалеть можно о погибших людях, разрушенных святынях и неосуществлённом добре. Благодарить следует за всё, что помогало людям искать и находить Бога. Но превращать утраченную империю в необходимое условие спасения означало бы возложить на преходящее ту надежду, которую может исполнить только Христос.
Церковь хранит память о земных царствах. Живёт же она Царством, которому не будет конца.
