Святые Борис и Глеб: бывает ли смерть бессмысленной?

Святые страстотерпцы Борис и Глеб. Настенная живопись Исакиевского собора, 19 век

За стенами княжеского шатра шумела седым ковылем ночная степь. Уже несколько раз успели смениться караулы, умолкли филины и только плеск волн Альты-реки и громкий храп кого-то из воинов по соседству нарушал резкую и непривычную, почти звенящую тишину. Князь Борис творил молитву – это успокаивало и умиротворяло. В такие моменты, разговаривая со Творцом, чувствовал себя словно в объятиях матери – византийской царевны Анны – тихо и безмятежно.

Единственная сестра правящего императора Византии Василия II Болгаробойцы и внучка императора Константина VII Багрянородного, она безумно, хоть и своеобразно, любила сыновей. То ли голубая кровь, то ли боязнь за своих беззащитных мальчиков – младших из многочисленных детей князя Владимира, – мать всегда была строга, но справедлива. И Борис, и младший брат Глеб не были избалованы или чрезмерно обласканы родительским вниманием, но Анна научила сыновей главному – верить и уповать на Господа и принимать Его волю в любой, даже самой сложной ситуации.

Сейчас был именно такой момент, но бежать было некуда, да и незачем, да и нельзя. Вот и спрашивал ростовский князь совета у Господа-Сердцеведца.

Мама уже давно была в мире ином, и Борис искренне верил, что она из селений праведных внимательно наблюдает за своими возмужавшими сыновьями. Порой так хотелось, словно в детстве, с разбегу броситься ей в объятия, и жмуриться, как котенок, от тепла и нежности маминых рук. Броситься и спрятаться от всего мира. Сейчас был именно такой момент, но бежать было некуда, да и незачем, да и нельзя. Вот и спрашивал ростовский князь совета у Господа-Сердцеведца.

Отец, великий князь Киевский Владимир Красно Солнышко направил его с войском против печенегов. Дружина была готова прогнать опостылевших степняков, но прогонять, как оказалось, было некого: печенеги, узнав о приближении княжеской рати под предводительством Бориса, давно снискавшего славу храброго и искусного воина, бросилась наутек. Князь повернул дружинников обратно к Киеву. В 15-тый день июля на берегу реки Альты их застала страшная весть: Владимир почил, а Святополк, даже не потрудившись воздать великому князю должных почестей, самовольно захватил власть и провозгласив себя князем Киевским.

В 15-тый день июля на берегу реки Альты их застала страшная весть: Владимир почил.

– Дай, Господи, моему недостоинству благодать разумения, чтобы распознавать приятное для Тебя, а для меня полезное, и не только распознавать, но и совершать, чтобы не увлекаться и не прилепляться к пустому, чтобы сострадать страдающим и снисходить к грешникам. Вразуми, Господи, – клал Борис поклон за поклоном.

Молитва не приносила желанного покоя, мысли разрывали поникшую головушку молодого князя. Вопросов было больше, чем ответов. Попробовал, было, расспросить подробнее слугу почившего отца – вестника, примчавшегося с Киева прошлой ночью на взмыленном коне, но тот повторял, как заведенный, одно и то же: «Святополк окаянный». И стонал, поднимая руки к небу.

Тело почившего князя завернули в ковер и спустили на веревках на землю, а затем отвезли в Киев, в церковь Пресвятой Богородицы, где и похоронили, как простолюдина.

Борис сначала не верил собственным ушам: его старший брат (пусть не родной по матери, но кровь великого князя Владимира – текла в них обоих) решил скрыть смерть отца. Ночью по его приказу в княжеском тереме разобрали помост. Тело почившего князя завернули в ковер и спустили на веревках на землю, а затем отвезли в Киев, в церковь Пресвятой Богородицы, где и похоронили, как простолюдина.

Раз за разом перечитывал послание Святополка: «Брат, хочу в любви с тобой жить, а к тому, что отец тебе дал, еще прибавлю!»

– В любви жить… – повторил сам себе.

Дружина, слышавшая разговор князя с гонцом, окружила его плотным кольцом.

– Святополк Окаянный замышляет убить тебя, князь! Уже посланы злодеи к тебе – бояре Путша, Талеца, Еловита и Ляшко, остерегайся! – выпалил слуга, поеживаясь, словно от холода. Борис стоял, переводя взгляд с одного воина на другого, и его сердце сжималось: столько ярости и гнева было в глазах дружинников.

– Веди нас, княже, на Киев! Престол твой по праву! За дерзость неслыханную Святополка гнать, как собаку! – крики воинов были исполнены праведной ненависти к самозванцу.

Ненависть... Борис хорошо знал это чувство: сперва оно, казалось, давало крылья и помогало подняться над землей, чтобы броситься в бой, но потом с такой же, удвоенной силой выжигало все внутри. Он часто просил у Бога помощи побороть ненависть, жившую где-то глубоко-глубоко, в самом темном уголке сердца. Нет, князь не испытывал ненависти к кому-то конкретному, напротив, бывало, его даже упрекали в излишней любви к людям. Но все же это гнусное чувство иногда посещало душу Бориса. Тогда он взывал к Небесам.

Море дружинников кипело и бушевало: воины хотели брани, крови и возмездия.

Мысленно воззвал и сейчас: «Помилуй, Господи, успокой сердце рабов Твоих, и мое, Боже! Усердно к Тебе прибегаю и прошу: умири, Господи!» А море дружинников кипело и бушевало: воины хотели брани, крови и возмездия. Небо над ночной степью уже засеяли крупные яркие звезды, когда молодой князь, как смог, успокоил воинство, пообещав дать ответ утром, хотя хорошо знал, что скажет воеводам и дружине уже сейчас: «Не подниму руки на старшего брата моего».

Эта ночь, как казалось Борису, была самой длинной в его жизни. Он стоял, преклонив колена перед небольшим походным образом Спасителя, но не молился – волна воспоминаний накрыла его с головой.

Своим преемником Великий князь хотел видеть Бориса и не скрывал этого…

…Святополк был старшим из двенадцати сыновей, но Владимир не хотел видеть упрямого и своенравного отпрыска правителем Руси. Сын покрыл себя позором, приняв латинскую веру и подняв предательский бунт против Крестителя Руси. Отеческая и христианская любовь тогда победила – отец простил непутевого сына и даже дал ему княжеский удел, но навсегда запретил себе помышлять о том, что Святополк может когда-то сесть на киевский престол. Своим преемником Великий князь хотел видеть Бориса и не скрывал этого…

Молодой князь вспомнил выражение лица брата, когда отец поведал сыновьям о своих планах на будущее стольного града и его правителе: испепеляющая ненависть горела в глазах Святополка.

– Господи, прости нас, грешных! – перекрестился Борис, поднявшись с колен. Сел на ложе и, чтобы унять предательскую дрожь в руках, потянулся за книгой. Открыл тяжелый переплет в телячьей коже, подаренный когда-то матерью, и руки стали дрожать еще сильнее.

Идти на Киев и силой взять власть – восстать на брата единокровного... Неужели и я, как Каин когда-то?

«И призре Бог на Авеля и на дары его: на Каина же и на жертвы его не внят. И опечалися Каин зело, и испаде лице его…» – прочитал он вслух главу Бытия. Идти на Киев и силой взять власть – восстать на брата единокровного... Неужели и я, как Каин когда-то? – билась мысль. «А ведь и дружина на твоей стороне, большое войско, закаленное в боях, и люди киевские тебя любят, княже. А у Святополка – ни того, ни другого…» – нашептывал откуда-то изнутри мерзкий голосок. Князь Борис резко раскрыл Писание: «И воста Каин на Авеля брата своего и уби его. И рече Господь Бог ко Каину: где есть Авель брат твой? И рече: не вем: еда страж брату моему есмь аз? И рече Господь: что сотворил еси сие? Глас крове брата твоего вопиет ко Мне от земли: и ныне проклят ты на земли…»

В лучах восходящего солнца дружина собралась у княжеского шатра. Борис стоял перед своей ратью бледный и явно уставший, но глаза светились знакомой воинам твердостью и силой.

«Не подниму руки на брата своего, да еще на старшего меня, которого мне следует считать за отца!» – спокойно и уверенно промолвил он и поклонился дружинникам. Шум негодования пробежал по рядах, где стояли воеводы, и перерос в возмущенный гул среди воинства. Послышались презрительные окрики. Борис еще раз поклонился и скрылся в шатре.

Неподвижно лежал он на ложе, не расстеленном еще с ночи, и молча смотрел вверх. Сколько пребывал в таком беспамятстве – неизвестно. Крик слуги – отрока лет двенадцати – вывел князя из ступора:

– Почти все оставили тебя, князь. Лепшая дружина выдвинулась в Киев.

Борис устало протер глаза. На улице было уже темно. Мальчишка перепугано частил дальше:

– Все гриди пошли с ними. Нас тут два десятка, княже, помилуй, что делать будем?

– Отдыхать всем. Выставить стражу, а остальным – спать. Утро вечера мудренее, – попытался улыбнуться Борис.

Князь, обхватив голову руками, упал ниц перед иконой.

Отрок, кивнув, попятился из шатра, а князь, обхватив голову руками, упал ниц перед иконой. Не молился – беззвучно кричал. Этот немой крик разрывал его душу на мелкие кусочки. Вдруг на душе потеплело – нежная, до боли знакомая рука коснулась его взъерошенных кудрей.

– Мама! – вскочил на ноги князь. В шатре, как и прежде, никого не было – только сквозной ветерок шелестел страницами разбросанных книг. Князь опять упал на колени.

– Господь просвещение мое и Спаситель мой, кого убоюся? Господь Защититель живота моего, от кого устрашуся? – в такт волнам Альты стучали в висках слова Давидовой Псалтыри – любимой книги матери, а потом – и братьев, Бориса и Глеба. При воспоминании о брате сердце забилось чаще. 19-летний князь правил в Муроме. За него Борис был спокоен: самый младший из сыновей Владимира был копией матери, Анны, переняв от нее и царственное спокойствие, и благородство, и глубокую искреннюю веру в Бога.

– Внегда приближатися на мя злобующым, еже снести плоти моя, оскорбляющии мя и врази мои, тии изнемогоша и падоша. Аще ополчится на мя полк, не убоится сердце мое; аще востанет на мя брань, на Него аз уповаю, – звучал в ночной тиши голос Анны, – так, как когда-то в детстве она читала своим мальчикам псалмы. Глеб дремал на ее руках, а маленький Борис повторял за матерью:

– Едино просих от Господа, то взыщу: еже жити ми в дому Господни вся дни живота моего, зрети ми красоту Господню и посещати храм святый Его.

А потом они шли в церковь, а по пути мать рассказывала Борису о красоте и благолепии византийских храмов со своего детства. …Князь услышал сзади крадущиеся шаги. Еще успел обернуться, но под сердцем запекло огнем. Глаза застелила красная пелена.

– Услыши, Господи, глас мой, имже воззвах, помилуй мя и услыши мя, – уходящим эхом пульсировало в голове. Князь попытался встать на ноги. Тело не слушалось, но усилием воли он сделал пару шагов, отбросив полог шатра. В двух шагах от него стояли киевские бояре – Путша, Талеца, Еловита и Ляшко. Рядом слуга седлал коней. Замутившийся взор князя еще успел заметить бездыханные тела дружинников и совсем рядом – около самого шатра – растерзанный труп верного отрока. Бояре смотрели на истекающего кровью князя, как на химеру.

– Подходите, братия, кончите службу свою, и да будет мир брату Святополку и вам, – простонал Борис и упал, пронзенный копьем.

*   *   *

Бессмысленная смерть, – скажет прагматичный современник. Так же по нашим меркам до ужаса «бессмысленно» сложил голову и князь Глеб, выбрав смерть вместо войны с братом. Нам, детям ХХІ века, сложно судить о мотивах и поступках праотцов, живших в ХІ столетии. Но эта сложность – наносная и поверхностна, ведь и у них, и у нас было и есть одно и то же мерило человечности – Христос и Его Евангелие.

Проблемы этого мира надо решать инструкциями Того, Кто создал этот мир: «Не бойтесь убивающих тело, души же не могущих убить» (Мф. 10, 28), «Кто говорит: "Я люблю Бога", а брата своего ненавидит, тот лжец» (1 Ин. 4, 20) – все это доступно и читабельно и сегодня. На момент жертвенной гибели князей-страстотерпцев Бориса и Глеба прошло всего 30 лет после Крещения Руси, мы же имеем дар Святого Православия вот уже 1000 лет.

Почти через столетие Нестор Летописец, поскрипывая пером, будет выводить витиеватые буковки «Сказания о Борисе и Глебе»: «Не знаю поэтому, какую похвалу воздать вам и недоумеваю, и не могу решить, что сказать? Нарек бы вас ангелами, ибо без промедления являетесь всем скорбящим, но жили вы на земле среди других людей во плоти человеческой».

Возможно, они и вправду были ангелами?

Читайте также