Притча: история о бедняке и волшебной вазе
Нарвал тогда бедняк полевых цветов, поставил в вазу – еще краше она стала. Фото: СПЖ
Люди старались в дом его не заходить – чего в разруху бедняцкую соваться?
И вот однажды подарили бедняку вазу небывалую. Хотел он сначала вазу эту продать – к чему ему такая красота? – но потом залюбовался, и рука не поднялась на базар ее отнести. Нарвал тогда бедняк полевых цветов, поставил в вазу – еще краше она стала.
«Нехорошо, – подумал бедняк, – что такая красота рядом с паутиной стоит».
Очистил он домишко от паутины, тараканов да мышей вывел, отмыл полы, с полок пыль вытер, печь заново побелил. И оказалось, что домишко его не убогий вовсе, а достаточно теплый и уютный.
Вот и задумаешься тут – что это было? То ли вазу волшебную человеку тому подарили, то ли и не бедность вовсе была причиной разрухи в его дому.
Читайте также
Объятия Отца: Почему у Бога на картине Рембрандта разные руки
Картина, где у Бога две разные руки. Одна – мужская, другая – женская. Рембрандт умирал, когда писал это. Он знал тайные смыслы своего полотна.
Операция «Рим»: Борьба за кресла в Сенате
Подложные документы, афера с бланками и два собора в одном городе. Продолжение расследования самого циничного предательства в истории восточноевропейского христианства.
Эстетика убежища: Почему христианство всегда возвращается в катакомбы
Роскошные соборы – временная одежда Церкви. Ее настоящее тело – катакомбы. Когда нас загоняют в подвалы, мы ничего не теряем. Мы возвращаемся домой.
Мат – это вирус: как одно грязное слово убивает целый мир
О том, почему брань – это семантическая импотенция, как мозг рептилии захватывает власть над личностью и почему Витгенштейн был прав.
Бюрократия ада: Почему «Письма Баламута» – это зеркало современности
Дьявол носит костюм-тройку и работает в офисе. Разбираем книгу Клайва Льюиса, написанную под бомбежками Лондона, и понимаем: война та же, только враг стал незаметнее.
Побег элиты: Как православные епископы сбежали в Рим от собственного народа
Луцк, 1590 год. История о том, как страх перед «наглыми мирянами» оказался сильнее страха Божия.