Что осталось от Булгакова на Андреевском спуске?
Демонтаж памятника писателю не стирает памяти о нем и его творчестве, пронизанном христианским содержанием.
Приятно пройтись по Андреевскому спуску поздним вечером, когда спадает дневная жара и Подол медленно погружается в сумерки. Вдали от шумных центральных улиц время вообще чувствуется иначе. Спуск живет своей обособленной жизнью, здесь свои звуки, свой воздух, замешанный на запахе цветущей липы и речной прохлады, доносящейся со стороны Днепра.
Недавно возле дома под номером тринадцать бронзовую фигуру писателя Михаила Булгакова, сидящую на лавочке, демонтировали. На гранитном основании остались лишь сколы от ломов да несколько глубоких царапин на камне. Этот пустой пятачок земли теперь невольно приковывает взгляд каждого, кто проходит мимо. Раньше здесь всегда кто–то задерживался, фотографировался, клал цветы на бронзовые колени литератора, а теперь прохожие просто смотрят на опустевшее место и идут дальше.
Сейчас нас трудно удивить сносами памятников политикам и деятелям искусства, как и переименованиями улиц. Но здесь, на крутом киевском склоне, опустошение чувствуется особенно остро. Те, кто дал указание на снос памятника, забывают одну вещь: личность Булгакова невозможно полностью убрать из истории Киева, потому что он сам во многом создал образ того города, который мы знаем.
Корни киевского текста
В литературоведении давно существует понятие «Киевский текст». Его когда–то обосновал ученый Владимир Топоров, а позже детально исследовал киевский филолог Мирон Петровский. Суть этого феномена в том, что Киев обладает настолько выразительным обликом, что его холмы и улицы превращаются в единый живой организм. И Булгаков стал главным создателем этого образа в литературе прошлого века. В его книгах Город всегда пишется с большой буквы, потому что он предстает читателю как вечный город, как место, где земная история пересекается с вечностью.
Чтобы понять, откуда появилось такое глубокое восприятие писателем своей малой Родины, нужно заглянуть в историю его семьи и посмотреть, в какой атмосфере он рос. Михаил вырос в семье профессора Киевской духовной академии Афанасия Ивановича Булгакова. Это была интеллектуальная элита того времени. В доме на Андреевском спуске постоянно вели серьезные богословские споры, обсуждали библейские смыслы, читали древние тексты и ждали конца времен, предчувствуя надвигающиеся катастрофы нового века. Глава семьи слыл высоким интеллектуалом, историком Церкви, который профессионально переводил сложнейшие латинские труды святого Августина и Иеронима Стридонского.
Будущий писатель с самого детства впитывал эти смыслы. Христианство не было для него набором формальных обрядов. Оно стало тем зеркалом, через которое он позже смотрел на революцию и крушение привычного мира.
Его главный киевский роман «Белая гвардия» открывается эпиграфом из Откровения Иоанна Богослова о суде над мертвыми. Гражданская война для Булгакова - это не просто смена правительств или борьба партий, это малый конец света. А дом Турбиных с его кремовыми шторами, старыми книгами и лампой становится подобием ковчега посреди всеобщего хаоса. Писатель превращает обычный киевский дом в укрытие, где сохраняются остатки человечности, когда весь остальной мир сходит с ума.
Когда медицина бессильна
В середине романа есть сцена, которая полностью ломает стереотипы светской литературы того времени. Алексей Турбин умирает от сыпного тифа. Врачи уже опустили руки, констатировали бессилие медицины и прямо сказали семье, что надежды нет, агония началась и человеку осталось жить считанные часы. В этот момент его сестра Елена запирается в спальне, падает на колени перед старинной иконой Богородицы и начинает молиться.
В этом горячем обращении к Богу был вопль души человека, у которого перелом эпох отнял все: сначала мать, теперь брата, а вокруг каждый день рушился сам уклад жизни. Булгаков описывает этот момент без сентиментальности, фиксируя каждое движение души молящейся женщины.
«Мать-заступница... Умоли Сына Твоего, умоли Господа Бога, чтоб послал чудо», - взывает Елена. И смерть отступает. На следующее утро у постели больного доктора с удивлением констатируют, что температура падает и жизнь возвращается в остывающее тело. Булгаков, сам бывший врачом и прекрасно понимавший особенности тифа, оставляет в самом центре своего текста прямое свидетельство о чуде. Он, выросший в академической церковной среде, знал, что бывают моменты, когда человеческие силы и знания заканчиваются, уступая место Божьему Промыслу.
Рецепт выживания внутри хаоса
Сегодняшний киевлянин живет в той же метели, что и герои булгаковского романа сто лет назад. Времена совпали с пугающей точностью. Снова за окнами тревога, снова люди пытаются спасти свои семьи и судорожно ищут ответы на тяжелые вопросы. Кажется, что мир сошел с ума, а привычная жизнь ломается под весом обстоятельств.
Пустой постамент на Андреевском спуске удивительным образом становится памятником нашей эпохе.
Эта эпоха научилась быстро разрушать остатки прошлого, убирать памятники и менять вывески, но пока не способна создать тексты и смыслы такой же притягательной силы. Попытки судить великого писателя по законам современных политических идей всегда выглядят мелко. Культура всегда перерастает лозунги своего времени, потому что она говорит о вечном, о хрупкости человеческой души, а не о партийных интересах. Булгаков оставил нам напоминание о том, как человек пытается оставаться человеком посреди катастрофы.
Свежие сколы на гранитном постаменте вызывают сейчас скорее спокойную печаль.
Город в итоге все равно будет помнить Булгакова лучше, чем чиновники, включившие памятник писателю в списки на демонтаж. Его интонации, его герои, его описания киевских улиц уже давно стали частью городского ландшафта.
Единственный способ пережить эту историческую метель не изменился за сто лет. Нужно задернуть шторы, защитить свой внутренний мир от внешнего шума, сохранить тепло в доме и молиться о тех, кто нам дорог. А память о своих культурных корнях останется с нами всегда, потому что у нее нет земной прописки и ее невозможно отменить никаким человеческим указом.
