Книга присяги: Тайны Пересопницкого Евангелия

Пересопницкое Евангелие. Фото: СПЖ

В День Соборности мы привыкли говорить о геополитике, «злуке» и объединении берегов Днепра. Но есть объединитель более древний и молчаливый, который каждые пять лет появляется в прямом эфире всех телеканалов.

Мы видим, как на бархат переплета ложится рука президента. Слышим гимн. Чувствуем торжественность момента. Но мало кто задумывается: а что, собственно, находится под этой ладонью?

Если бы мы отключили пафос и включили весы, мы бы увидели: под рукой лежит 9 килограммов 300 граммов истории.

Это 482 листа пергамента. Не бумаги, а именно пергамента – тонко выделанной кожи молодых ягнят. Если вы когда-нибудь держали в руках старинную пергаментную книгу, вы знаете это ощущение. Она теплая. Она живая. В отличие от мертвой целлюлозы, пергамент имеет текстуру, поры, шрамы. Это плоть, ставшая словом.

Но главный вес этой Книги – не в материале. Это первый в нашей истории случай, когда Бог заговорил с народом не на торжественном, но малопонятном церковнославянском, а на живом, сочном, «мужицком» языке XVI века.

Парадокс истории: книга, созданная для того, чтобы ее читали и понимали простецы, стала элитарным символом, который разрешено трогать только избранным.

Женский след и «проста мова»

У каждого великого стартапа есть инвестор. У Пересопницкого Евангелия инвестором была женщина.

Середина XVI века. Европа бурлит. Лютер уже перевел Библию на немецкий, сделав религию понятной бюргеру. В католической Польше тоже начинаются переводы. А что у нас?

У нас – княгиня Анастасия Заславская (в иночестве Параскева). Женщина из высшей волынской аристократии, которая совершает акт неслыханной интеллектуальной смелости.

Она заказывает перевод Четвероевангелия на «просту мову».

Это не был каприз богатой вдовы. Это была осознанная культурная политика. Княгиня понимала: если вера не станет понятной, народ уйдет туда, где понятно, – к протестантам или католикам.

Она нанимает «проджект-менеджера» – архимандрита Григория из монастыря в Дворце, и талантливого каллиграфа и переводчика – Михаила Васильевича, сына протопопа из Санока.

Работа начинается 15 августа 1556 года. Представьте этот труд. Это не набор текста на клавиатуре. Это ручное приготовление чернил из дубовых орешков (галлов), которые со временем становятся ржаво-коричневыми. Это растирание киновари и сусального золота.

Они работали пять лет. Завершили труд уже в Пересопницком монастыре 29 августа 1561 года. В послесловии (колофоне) писцы оставили нам ключ к пониманию цели этой Книги.

Они пишут, что труд сей предпринят «...для лепшаго выразумения люду христианского посполитого».

Вдумайтесь. Не для красоты. Не для музейной полки. А для того, чтобы «люд посполитый» (простой народ) мог «выразуметь» (понять) Христа. Это была книга-просветитель, а не книга-идол.

Детектив выживания: Мазепа и НКВД

Судьба Пересопницкого Евангелия похожа на биографию авантюриста, который чудом выживает в перестрелках. Книги, как и люди, имеют свойство гореть, теряться и гибнуть в войнах. Но этот фолиант прошел сквозь огонь буквально.

В 1701 году Книга попадает в руки гетмана Ивана Мазепы. Мазепа был великим меценатом и, говоря современным языком, мастером пиара. Он понимал ценность раритетов. Гетман забирает Евангелие из заштатного монастыря, реставрирует его (вероятно, именно он одел книгу в нынешний роскошный переплет) и дарит Переяславскому кафедральному собору.

На первых страницах сохранилась его дарственная надпись: «Сие Евангелие... справлялося коштом и накладом его милости пана Ивана Мазепы... и надано до престола переяславского... року 1701».

А дальше начинается полоса препятствий.

• XIX век – книга попадает в библиотеку Полтавской семинарии. Там ее находит и вводит в научный оборот Осип Бодянский (друг Шевченко).
• XX век – самое страшное время. Революция, гражданская война. Книгу спасают музейщики Полтавы.
• 1941 год. Нацисты наступают. Эвакуация. Тысячи экспонатов бросают или сжигают. Но Пересопницкое Евангелие вывозят в глубокий тыл – в Уфу.

Она пережила нацистскую оккупацию. Пережила советский атеизм, когда за хранение религиозной литературы можно было получить срок. Почему ее не уничтожили коммунисты? Потому что она прошла по ведомству «памятник языка», а не «предмет культа». Снова ирония: филология спасла богословие.

Сегодня Пересопницкое Евангелие хранится в Институте рукописей Национальной библиотеки имени Вернадского в Киеве. В специальном сейфе, при строгом режиме влажности и температуры. Книга отдыхает от своего бурного путешествия, покидая хранилище только ради инаугураций.

Красота на полях

Если бы нам разрешили (в перчатках, конечно) полистать этот том, мы бы удивились. Это не строгий византийский канон.

На страницах Пересопницкого Евангелия цветет Ренессанс.

Орнаменты, рамки, инициалы – все это напоминает итальянские образцы, но с местным, украинским колоритом. Здесь есть реализм, есть радость жизни. Миниатюры евангелистов нарисованы на золотом фоне, но их позы живые, не статичные. Они пишут, думают, затачивают перья.

Книга красива той благородной, тяжелой красотой, которую невозможно имитировать на принтере. Чернила за 450 лет въелись в пергамент намертво. Золото потускнело, но не облезло. Это качество, рассчитанное на вечность.

Рука и сердце

Сегодня, в День Соборности, мы снова увидим кадры с этой Книгой. Она стала государственным символом, своего рода «украинским Граалем». Это почетно, но немного грустно.

Ведь княгиня Заславская тратила состояние, а монах Михаил портил зрение при свечах не для того, чтобы на книгу клали руку. Они хотели, чтобы книгу открывали.

Они хотели, чтобы слова Евангелия звучали понятно. Чтобы барьер между Богом и человеком, выстроенный из непонятных терминов и чужого языка, рухнул.

Пересопницкое Евангелие – это памятник жажде смысла.

Оно весит 9 килограммов, но его истинная тяжесть – не в дубовых досках переплета и не в серебре оклада. Тяжесть этой Книги – в ответственности. Тот, кто кладет на нее руку, клянется не перед музеем и не перед конституцией. Он клянется перед Словом, которое было в начале.

Возможно, самая большая честь для этой Книги – не когда она лежит закрытой на бархатной тумбе под прицелом камер. А когда кто-то, пусть мысленно, пытается прочесть сквозь века выведенные рыжими чернилами строки, написанные для «люду посполитого». Потому что Книга жива, пока ее читают.

Читайте также