Нож в спину от своих: Почему святитель Нектарий не ушел из Церкви

"Бог попускает нам испытания от своих, чтобы мы искали утешения только в Нем". Фото: СПЖ

Я стою у стен монастыря, и мне хочется кричать. Меня предали. Снова. Те, с кем я вчера читал акафист. Те, кому я доверял ключи от дома и от собственной души. Те, кто называл меня «братом во Христе», а сегодня делает вид, что мы не знакомы, потому что так удобнее, так безопаснее для их карьеры. Православные съедят и не поперхнутся – я слышал это сотни раз, но теперь это не фигура речи. Это вкус крови во рту.

Внутри – выжженное поле. Если Церковь – это «семья», то почему в этой семье так профессионально бьют под дых?

Святитель Нектарий Эгинский не сидит в золотом кресле. Он копает землю под будущие оливы. Ряса выцвела до серости, на руках – мозоли, которые не подобают митрополиту.

– Владыка, почему они молчали? – я почти кричу ему в спину. – Они же видели, как меня топят! Они вчера со мной причащались, а сегодня подписывают доносы. Где здесь Бог?!

Святитель не оборачивается сразу. Он вгоняет лопату в каменистую почву. Хруст. Звук металла о камень в этой тишине звучит как приговор.

– Они не молчали, – говорит он, наконец повернувшись. – Они кричали. Только не слова, а свое равнодушие. Это громче любого крика.

Афинский пирс и запах табака

Он садится на грубый валун. Смотрит на море. В 1890 году он стоял на таком же берегу, только в Афинах. Изгнанный из Египта. Патриарх Александрийский Софроний подписал указ о его увольнении без единого объяснения причин. Просто – «уволен». Без выходного пособия, без документов, с клеймом «неблагонадежного».

– Я стоял в порту Пирей, – вспоминает святой. – В кармане не было ни драхмы. Мимо проходили люди, которых я считал друзьями. Священники, которым я помогал, чиновники, которых я наставлял. Они прятали глаза. Они пахли дорогим табаком и страхом заразиться моей «немилостью».

Я смотрю на его потертую, засаленную рясу, на сбитые ботинки, и мне становится тошно. Стыдно за свою новую куртку, за свой теплый офис и свою «великую» обиду. У него отобрали жизнь, а он не купил билет на поезд в один конец от Церкви.

– Почему вы не стали судиться, владыка? Почему не написали в газеты о том, как Патриарх погряз в интригах? У вас же были доказательства!

– Чтобы победить подлость, нельзя пользоваться ее инструментами, – он смотрит на меня как на ребенка. – Если ты начинаешь биться за свою «честь» с пеной у рта, ты теряешь Христа. Христос на суде Каиафы молчал. Я решил, что Его молчание – мой единственный шанс остаться человеком.

Физика швабры

В его жизни был момент, который бьет сильнее любого догмата. Когда он стал директором школы Ризариос в Афинах, против него ополчились преподаватели. Слишком прост. Слишком много раздает беднякам. Слишком мешает их «порядку».

Мы уже вспоминали историю о том, как однажды заболел единственный уборщик школы. Старый, запуганный человек. Он боялся, что его вышвырнут, если он не выйдет мыть полы.

И вот митрополит Нектарий, директор школы, каждое утро вставал в четыре часа. Когда город еще спал в предрассветных сумерках, он шел в туалеты. Он брал ведро, грубую щетку и мыл ледяные каменные полы. Он чистил отхожие места за своими учениками и коллегами, которые в это время сочиняли на него очередную жалобу.

– Это был мой ответ, – говорит святитель. – Не им. Богу. Я мыл эти полы и чувствовал, как с каждой каплей грязной воды из моей души уходит обида. Нельзя обижаться на того, за кем ты моешь туалет. Ты просто видишь его немощь. Его нищету.

Это не «смиренный старец» из книжки. Это стальной человек, который выбрал швабру вместо меча, чтобы не дать ненависти съесть себя изнутри.

Справедливость через сто лет

– Владыка, но это же несправедливо! Целый век ваши гонители числились «почтенными», а вы – «подозрительным».

– Бог попускает нам испытания от своих, чтобы мы искали утешения только в Нем, – он повторяет мысль из своего письма монахиням, и я чувствую холод мраморных плит той самой больницы, где митрополит умирал в одиночестве.

– Если ты любишь Церковь за «хороших людей», за «добрых батюшек» и «справедливость», ты уйдешь при первом же скандале. Ты найдешь подлость везде.

Он делает паузу. Ветер стихает на мгновение.

– Но если ты пришел ко Христу, то нож в спину от брата – это просто часть Его Крестного пути. Тебя предали? Поздравляю. Ты стал чуть ближе к Нему. Он тоже стоял там, в претории, совершенно один. Пока Его «свои» разбегались или грелись у костра врагов.

Катарсис

Я молчу. Запах ладана от его рясы смешивается с запахом сухой травы.

Мне все еще больно. Рана не затянулась, она кровоточит. Но я вдруг понимаю одну вещь. Если я сейчас уйду, если я покину храм из-за тех, кто меня ударил, – значит, они победили. Значит, они стали для меня важнее Бога. Значит, я поклонялся не Христу, а своему комфорту внутри прихода.

– Будет больно, владыка? – спрашиваю я тихо.

Святитель Нектарий возвращается к лопате. Снова этот хруст камня.

– Будет. И не раз. Но теперь ты не один. Ты в компании Того, Кого тоже выставили за ворота.

Я смотрю, как он копает. Епископ с грязными руками. Человек, которого Церковь не замечала сто лет, но который стал ее сердцем.

Нет окончательного вывода. Есть только этот колючий ветер и осознание: Церковь – это не про нас, хороших. Это про Него, Единственного, Кто никогда не предаст. Даже если все «свои» вокруг подпишут твой приговор.

Читайте также