Напротив закрытых дверей: почему Адам стал первым беженцем в истории

Изгнание: прошедшее и настоящее. Фото: СПЖ

Мы стоим на самом пороге. Скоро – Великий пост, но сегодня мы еще здесь, в этой странной точке затишья, которую Церковь называет Воспоминанием изгнания Адама. В этом названии есть какая-то неуютная, почти физическая горечь. Мы привыкли думать об этой истории, как о чем-то бесконечно далеком, заархивированном в первых главах Книги Бытия, но сегодня она звучит как экстренный выпуск новостей.

Читая строки литургических текстов можно споткнуться о слово «прямо». В стихире поется: «Седе Адам прямо рая». Прямо – это значит «напротив». Это значит, что он не ушел за горизонт, не скрылся в лесах, чтобы забыть о потере, он сел у самых ворот. Рай оставался в поле его зрения как пресветлая красота, которая больше ему не принадлежала.

Самая страшная пытка, которую можно придумать, – пытка близостью. Мы знаем об этом больше, чем хотели бы. Мы знаем, каково это – стоять на обочине, глядя на родные стены, которые теперь заблокированы блокпостами или руинами. Мы – наследники этого «статуса беженца», который Адам получил первым.

Человек в кожаном скафандре

Здесь нужно сделать отступление в богословие, но не то, которое в пыльных томах, а то, которое про нашу с вами кожу. В Библии есть загадочная фраза о том, что Бог сделал Адаму и Еве «кожаные ризы». Мы часто представляем себе первобытных людей в шкурах животных, эдаких персонажей из учебника истории за пятый класс, но святитель Григорий Нисский видел в этом нечто гораздо более глубокое.

Он писал: «Это то, что человек воспринял в дополнение с неразумной кожей: супружеский союз, зачатие, рождение, осквернение, питание грудью, а затем пищей и выбрасывание ее из тела, постепенное возрастание, взрослую жизнь, старость, болезнь и смерть». Эти «ризы» – наша нынешняя биология. Наша смертность, грубость плоти, болезни, потребность в еде и сне.

Это своего рода скафандр или тяжелый бронежилет, который Бог надел на нас, чтобы мы могли выжить в агрессивной среде падшего мира.

Мы стали тяжелыми. Мы потеряли ту светоносную одежду благодати, о которой писал преподобный Симеон Новый Богослов. Мы теперь смотрим на мир через амбразуры этого скафандра: мы ограничены, нам больно, мы стареем, мы боимся. И этот «биологический камуфляж» – одновременно и наша защита, и наша тюрьма. Он мешает нам летать, но он же не дает нам окончательно рассыпаться в пустоте, отделившись от Источника Жизни.

Зачем Всезнающий задает вопросы?

Вчитаемся в текст Книги Бытия: Адам прячется среди деревьев, а Бог ходит по саду и спрашивает: «Адам, где ты?».

Мы же понимаем, что Бог – не полицейский, который потерял подозреваемого. Он знает, под каким кустом сидит Его творение. Зачем тогда этот вопрос? Святитель Василий Великий объяснял это просто: Бог ищет не информацию, Он ищет человека. Этот вопрос нужен был самому Адаму.

«Где ты?» – это призыв осознать дистанцию. Это попытка Бога достучаться через ту стену самоизоляции, которую Адам возвел вокруг своего сердца.

Ведь грех начался не с плода, а с того, что Адам испугался и спрятался, он разорвал связь. И Бог, как истинный Врач, первым идет на контакт.

Это самое важное утешение для нас сегодня. Мы можем чувствовать себя бесконечно потерянными, «внутренне перемещенными лицами» в этом мире, но Бог всегда спрашивает: «Где ты?». Он всегда ищет нас первым, даже если мы забились в самый темный угол своей совести.

Карантин для зла

Многих смущает идея изгнания как наказания. Мол, неужели Бог настолько обидчив? Но святитель Григорий Богослов в своем Слове на Святую Пасху переворачивает наше представление о Божественной юстиции.

Он пишет: «Впрочем, и здесь приобретает нечто, именно смерть – в пресечение греха, чтобы зло не стало бессмертным. Таким образом, само наказание делается человеколюбием, ибо так, в чем я уверен, наказывает Бог».

Изгнание и смерть – это не месть, это врачевство. Это милосердный карантин.

Бог попускает нам быть смертными, чтобы зло в нас не стало бессмертным. Представьте себе вечного тирана или вечную ненависть – это был бы настоящий ад. Смерть ограничивает распространение опухоли греха. Бог выводит нас из Рая, чтобы мы не «законсервировались» в своем искаженном состоянии, а могли через покаяние и труд вернуться к Нему обновленными.

Ностальгия по Личности

Преподобный Силуан Афонский написал удивительную поэму «Адамов плач». Там нет ни слова о потере комфортных условий, о вкусных плодах или вечном лете. Адам у Силуана плачет о потере Личности.

Слушайте, как звучит его плач: «Скучает душа моя о Господе, и слезно ищу Его. Как мне Его не искать? Ты прежде взыскал меня и дал мне насладиться Духом Твоим Святым, и душа моя возлюбила Тебя». И дальше: «Не так жалел он о рае и красоте его, как о том, что лишился любви Божией, которая ненасытно каждую минуту влечет душу к Богу».

Подлинная ностальгия. Мы часто путаем ее с тоской по местам, по старым вещам или по «временам до войны», но на самом глубоком уровне – это тоска по Отцу. В греческом тексте Евангелия, когда речь идет о потере, часто подчеркивается именно сиротство.

Мы – сироты, которые сидят напротив запертой двери и пытаются вспомнить голос Того, Кто нас ждет внутри.

Вспоминаются кадры из фильма Андрея Тарковского «Ностальгия». Там герой строит модель своего деревенского дома прямо внутри огромного, полуразрушенного итальянского собора. Дом недоступен, он остался там, за границей, но человек пытается воссоздать его хотя бы в мыслях. Мы пытаемся построить подобие Рая здесь, на земле, из обломков своих жизней, но сердце все равно ноет: «Не то, не то...».

Пост как дорога к началу

Скоро мы начнем путь, достаточно странный: мы идем вперед, чтобы вернуться назад. Томас Стернз Элиот в своих «Четырех квартетах» написал гениальную вещь: «И концом всех наших странствий будет прийти в то же место, с которого мы начали, и узнать его впервые».

Пост – это не про диету, это бегство из зоны отчуждения, это попытка снять, хотя бы на время, этот тяжелый бронежилет «кожаных риз» и почувствовать дыхание вечности.

Мы начинаем пост у закрытых ворот, сидя вместе с Адамом на обочине истории. Мы плачем о своей наготе, о своей беспомощности, о своих разрушенных домах – и земных, и небесных. Но мы знаем то, чего Адам в тот момент еще не мог знать до конца: этот путь закончится не у закрытых дверей Сада, а у открытых дверей Гроба. Мы идем к Пасхе.

Мы не знаем, сколько еще нам скитаться по дорогам этого мира, не знаем, когда закончится наша личная и общая трагедия изгнания. Но в это Прощеное воскресенье мы делаем первый шаг – перестаем прятаться между деревьями, выходим на свет и отвечаем на тот самый вопрос: «Господи, я здесь. Я иду Домой».

Читайте также