Святой с невыносимым характером

Блаженный Иероним Стридонский в гневе. Фото: СПЖ

В вифлеемской пещере, выдолбленной в известняке, старик за низким столом диктует письмо, и стилос писца спешит за его голосом. Письмо уходит в Северную Африку, к молодому, подающему надежды епископу, который посмел усомниться в одном из его библейских толкований. Старик не стесняется в выражениях. «Не лезь по молодости спорить с ветераном Писания», – выговаривает он и припечатывает оппонента поговоркой: «Усталый вол ступает тверже».

Молодого епископа звали Августин. Тот самый блаженный Августин. А старика, отчитавшего его, как зарвавшегося студента, – Иероним Стридонский. В этой пещере он занимался переводом Библии. И характер у него был, мягко говоря, тяжелый.

Человек, с которым было невозможно ужиться

Иероним был вспыльчив и беспощаден в споре. Дружбу он умел рвать насмерть. С Руфином Аквилейским они дружили с молодых лет – вместе учились в Риме, вместе уходили в аскезу. Но едва старые товарищи разошлись в оценке наследия Оригена, Иероним обрушился на бывшего друга с такой яростью и в таких выражениях, что их рукописную перебранку неловко читать и сегодня. Он переходил на личности и подбирал самую уничижительную латынь, какую знал, – а знал он ее блестяще.

С Августином обошлось мягче лишь потому, что тот не поддался на грубость. Молодой епископ Гиппонский осторожно возразил против Иеронимова толкования – и получил в ответ раздраженную отповедь старшего, который не желает, чтобы его поучали.

Переписка двух величайших умов эпохи местами читается как поединок, где один бьет наотмашь, а другой с трудом удерживает христианское спокойствие.

Сегодня такому человеку быстро навесили бы ярлык неблагонадежности и отошли подальше. С ним и вправду было тяжело находиться рядом. Но вопрос в другом: откуда в этом несносном книжнике взялось то, что сделало его святым?

Обжигающая пустыня

Чтобы понять гнев блаженного Иеронима, надо вернуться в сирийскую пустыню близ Халкиды, где он провел несколько лет отшельником задолго до Вифлеема.

Письмо к Евстохии, своей духовной ученице, он писал уже из личного опыта аскезы, а не из прочитанных книг. Солнце в Палестине жгло так, что кожа, по его собственным словам, почернела, «как у эфиопа». Постясь сверх всякой меры, он доходил до того, что иссохшие кости едва держались вместе и стучали о землю, когда его одолевал сон. Соседями подвижника в пустыне были скорпионы и дикие звери, питьем – холодная вода. Не было никакой уютной кельи ученого с черепом на столе, как любили писать Иеронима художники Возрождения.

Поэтому гнев Иеронима не был мелкой обидчивостью склочника – он горел изнутри тем же огнем, что выжег его в пустыне, только обращенным на чужую небрежность в Слове Божием.

Он бросался на еретические высказывания, как сторожевой пес на чужака у ворот: без разбора, яростно и порой необдуманно. За правду Божию, сохраненную в Священном Писании, он готов был пожертвовать и дружбой, и добрым именем.

Каторга длиной в двадцать лет

До Иеронима латинский Ветхий Завет восходил к греческой Септуагинте, по сути – к переводу с перевода. Иероним замахнулся на немыслимое: сел за иудейский подлинник, который называл «еврейской истиной», и годами сверял его, расспрашивая иудейских книжников о текстуальных тонкостях. В еврейском тексте гласные тогда вообще не выписывались – перед переводчиком стоял частокол согласных, где одно и то же сочетание букв читается так и эдак, и угадать верное прочтение можно, лишь понимая язык на уровне носителя.

Над этим частоколом он просидел больше двадцати лет. Песок суховея скрипел на зубах и оседал на влажном пергаменте. Чернила пересыхали от зноя прямо на тростниковом пере. Глаза, воспаленные от многочасового чтения при чадящем светильнике, к ночи отказывали. Это была уже аскеза иного рода – страдание над одной-единственной строкой, незаметное со стороны.

И вот что важно. Пробить эту стену непонимания – чужой алфавит, чужую огласовку, текст без гласных – мог лишь человек одержимый, такой, с которым было не ужиться.

Покладистый давно бросил бы эту работу и вернулся к привычной Септуагинте. Несносное упрямство стало тем сверлом, которым Иероним прошел там, где отступали люди более уживчивые, чем он.

Расплата пришла сразу. Его вариант перевода Библии многих привел в ярость: верующие держались за старые латинские слова, слышанные с детства, и новые казались им подменой и кощунством. Дело доходило до бунта. В африканском городе Оэе епископ прочел на службе иеронимов перевод Книги пророка Ионы и запнулся на одном слове: вместо привычной «тыквы», под которой укрывался пророк, у Иеронима стоял «плющ». Храм взорвался от гнева. Прихожане кричали, что перевод лжив, обвиняли переводчика в «иудействе», и дело едва не стоило епископу кафедры. Уму непостижимо: книжник в далекой пещере поменял название одного растения – и за тысячу километров христиане чуть не разнесли из-за этого церковь.

Зато именно этот текст, Вульгата, стал Библией латинского Запада больше чем на тысячу лет.

Пришло время отложить перо

В 410 году в вифлеемскую пещеру долетела весть, которая оглушила вспыльчивого переводчика Писания. Вестготы Алариха взяли Рим. Иероним как раз начинал писать толкование на пророка Иезекииля – и не смог продолжать работу от пережитого стресса.

Он сам описал это оцепенение. Несколько дней, признается он, не мог думать ни о чем, кроме судьбы близких, и не мог раскрыть рта. «В одном городе, – вырвалось у него в предисловии к тому самому толкованию, – погиб целый мир». Среди убитых и пленных были люди, которых он знал и любил. По его собственному рассказу, престарелую знатную вдову Марцеллу, его духовную ученицу, солдаты избили, требуя отдать спрятанное золото, которое она давно раздала нищим.

А вскоре к устью вифлеемской пещеры потянулись они – вчерашние римские патриции, оборванные, в пыли, потерявшие все, просящие хлеба. И вспыльчивый старик, только что готовый загрызть оппонента за неверный предлог, отодвинул свиток Иезекииля в сторону. Толковать Писание стало некогда: надо было кормить и давать кров беженцам. «Нет ни одного часа, когда бы мы не принимали толпы святых братьев; монастырская тишина превратилась в суету гостиницы», – писал он.

Тот, кто всю жизнь воевал словами, отложил эти слова и взялся за дела.

Стилос лег на стол рядом с недописанной строкой пророка. За стеной, на жаре, стояла очередь голодных, и руки, выводившие самые ядовитые письма того века, ломали для них хлеб. Так Бог призвал на служение неудобного и непокладистого – Он призвал того, с кем было невозможно ужиться. Но именно его руками были накормлены те, кто был оставлен на произвол судьбы.

Читайте также