Фарисейство родителей гонит детей из храма
Семья ходит в храм – а подросток закрылся в себе и не верит в Бога. Праведный Иоанн Кронштадтский подсказывает, где мы ошиблись.
Есть такой вид семейного несчастья, о котором в церковной среде говорить не любят. Снаружи все кажется безупречно: и посты соблюдаются, и молитвенное правило вычитывается, ребенок исповедан и причащен по расписанию. А внутри него – пустота и отчуждение. Подросток отбывает воскресную службу как повинность, дома запирается в комнате, и между ним и родителями ни с того ни с сего разверзлась пропасть.
Первое, что делает обычный родитель, – ищет причину вовне. Смартфон, дурная компания, школа, чужие веяния. Это очень удобная позиция, в которой мы сами ни при чем. Поэтому и поговорить о такой сложной проблеме хочется не с теми, кто будет нам потакать, а с тем, кто привык говорить прямо. С праведным Иоанном Кронштадтским.
Около четверти века батюшка преподавал Закон Божий в кронштадтской гимназии и видел вблизи целое поколение, которое внешне было поголовно православным – с обязательными службами и справками о говении, – а внутри уже склонялось к нигилизму и безбожию. Он стоял у истока этого надлома и понимал его природу. А еще он вел дневник, в котором очень честно записывал собственную раздражительность и нелюбовь. Читаешь – и узнаешь не святого с иконы, а себя.
Закон Божий, ставший просто отметкой
Спрашиваем святого о главном: почему наши дети, выросшие в храме, так легко его покидают?
«Есть какое-то лицемерное обольщение в школьном деле, – отвечает пастырь, – когда Закон Божий составляет лишь один из предметов учебной программы. Есть в школе законоучитель, есть программа, есть балл, показатель знания – и все. Результаты такой постановки учения поистине чудовищные».
Сказано было про гимназию и учителей, но его слово попадает прямо в нашу церковную обыденность. Мы превратили веру в учебный предмет с системой оценок. Помолился, отстоял, не ел скоромного – зачет. Заупрямился, надел не ту одежду в храм – незачет и выговор. Ребенок быстро схватывает правила игры и научается сдавать этот предмет на отлично, не вложив туда ни грамма сердца. Мы радуемся отметкам своего чада и не замечаем, что подсунули ему засушенный цветок вместо живого: лепестки вроде на месте, форма сохранена идеально, только он не пахнет и не растет.
Раздражение под маской ревности о Боге
Но мы ведь стараемся ради спасения ребенка! Мы переживаем за его душу – разве это не любовь?
Кронштадтский пастырь отвечает так, что хочется отвести взгляд от стыда.
«Злоба приходит иногда в сердце под предлогом ревности о славе Божией или о благе ближних, – пишет он в дневнике. – Не верь и ревности своей в этом случае: она ложь или ревность не по разуму».
Вот тут и становится не по себе. Нам кажется, что мы повышаем голос на подростка из любви к Богу. На деле же чаще говорит уязвленное родительское самолюбие: он посмел нас не послушаться, выставил нас плохими верующими, и мы наказываем за это ребенка, прикрывшись благочестием. Слова при этом можно произносить безупречно правильные. Беда в том, что без любви даже самая верная фраза доходит до чада холодным звуком – он не слышит ее смысла, слышит только раздражение и отшатывается.
Дети бегут от холода, а не от Христа
И они уходят из Церкви. Уходят к светским друзьям, в компании, которые мы считаем сомнительными. Почему туда?
Там, в секулярном мире, при всем его несовершенстве подростка принимают без всяких условий. А дома любовь к нему поставили в зависимость от исполнения правил. Получается, что светский мир дарит ребенку тепло, а верующая семья встречает холодом и придирками.
Ребенок выбирает тепло – и кто бросит в него камень? Важно услышать тут одно: он бежит не от Христа, Которого ему за нашими нотациями так и не показали. Он бежит от холода домашнего фарисейства, по ошибке приняв его за истинное лицо веры.
Когда родителю нужно замолчать
Что же тогда делать? Хватать ребенка за руку и силой тащить к аналою?
Здесь святой батюшка не оставляет нам лазейки.
«При образовании чрезвычайно вредно развивать только рассудок и ум, оставляя без внимания сердце, – записывает он, – на сердце больше всего нужно обращать внимание». И добавляет просто: «Больше всего учитесь языку любви, самому живому, выразительному, сильному языку».
Выходит, что начинать придется не с ребенка, а с себя. Признать свое душевное банкротство, перестать читать проповеди и замолчать. И, может быть, впервые за долгие годы попросить у подростка прощения – за то, что заслонили собой Бога, подменили Его живое лицо своим, раздраженным. Это не педагогический прием с гарантией результата. Гарантий, что ребенок после наших слов вернется в Церковь тут нет вовсе. Но с чувства родительского бессилия чаще всего и начинаются какие-то изменения к лучшему.
Мы пришли к праведному Иоанну за рецептом, как исправить непослушного ребенка, а уходим с обличением нас самих. Оказывается, перемена должна произойти не в детской комнате, а в нашем собственном сердце, охлажденном рутинным благочестием.
Последнее слово остается за святым.
«Жизнь сердца – это любовь, – говорит праведный Иоанн Кронштадтский, – а его смерть – это злоба и вражда. Господь для того и держит нас на земле, чтобы любовь всецело проникла наше сердце: это цель нашего существования».
Задача воспитания детей – не в исправлении их поведения и упорном приучении к посещению служб, а чтобы наша любовь наконец проникла туда, где давно поселился холод. С этого, и только с этого, начинается обратная дорога к Богу – и наша, и наших детей.
