О чем писал ослепший святитель дрожащей рукой?
Разговор о сокровенном святилище Духа и призывании Создателя среди уличного гама и повседневной спешки.
Ночь на севере тянется бесконечно, а дни короткие и сумрачные. На столе в Белой палате ростовского дома догорает свеча. Сутулый старец в рясе темно-зеленого цвета склонился над листом, выводя неровные строки другу Феодору Поликарпову. Недуги все чаще отнимают его руки, да «к тому очи, видя, мало видят, и очки не много помогают, и рука пишущая дрожит».
Окруженный тремя сотнями фолиантов и портретами отца, он всю жизнь провел над рукописями – от юности в Кирилловском монастыре до холодного Ростова. Но именно этой дрожащей рукой святитель Димитрий Ростовский написал книжицу в четыре главы под названием «Внутренний человек, в клети сердца своего уединеный, поучающийся и молящийся втайне». В предисловии автор пояснил, что написал ее «наставления простых ради» – для обычных людей, мирян.
– Владыко, я читаю ваши строки о слепоте и дрожащих пальцах и думаю о нашей усталости. Только у нас отнимает силы не работа над рукописями, а постоянный гул вокруг. Очереди, набитые маршрутки, шум обстрелов во время тревоги, множество рабочих чатов и бесконечные разговоры людей над ухом. Это ведь так утомляет! Мы читаем в Евангелии слова Спасителя: «Ты же, когда молишься, войди в комнату твою и, затворив дверь твою, помолись Отцу твоему, Который втайне» (Мф. 6:6). А если человеку просто некуда затвориться? Если у него даже дома нет своего угла, ни даже пяти минут покоя – неужели его молитва бесплодна?
Ростовский архипастырь поправляет очки и с улыбкой качает головой, так что клиновидная бородка с проседью едва касается зеленого сукна.
– Ты ищешь засов на дубовой двери, чтобы запереться от всех, друг мой, а Господь говорит совсем о другом.
У человека ведь есть две клети. Первая – внешняя, сложенная из бревен или кирпича. Вторая же – духовная. Это твой ум, потаенная мысль.
Обычная комната привязана к месту: ушел хозяин со двора – и нет ее рядом. А внутренняя клеть устроена иначе: «всюду с человеком она обносится, где человек есть, всегда она внутри его сердца». Куда бы тебя ни забросила нелегкая судьба, свою сердечную горницу ты носишь с собой.
Горница посреди толпы
– Но как затворить эту внутреннюю дверь, владыко Димитрий, когда тебя толкают локтями в салоне автобуса или когда вокруг идут бесконечные споры? Разве нормально молиться всегда про себя, чтобы окружающие не приняли тебя за чудака?
– А зачем Богу Молитвослов или движение губ, если к Нему повернулась сама твоя душа? – резонно вопрошает святой писатель. – Когда человек уходит внутрь себя и собирает рассыпанные мысли, ему ничего не мешает. Внутренняя молитва (случится ли кому даже посреди людей обратиться к ней душой) ни уст не требует, ни книги.
Можно сидеть за общим столом, идти по шумному торгу, слушать чужие речи – и в тот же миг незримым вздохом восходить к Богу.
Мы привыкли считать молитву особым обрядом, для которого обязательно нужны иконы, лампады и вычитанное от корки до корки правило. А святитель возвращает нас к пониманию евангельской свободы богообщения.
Вспомним Вартимея у дороги близ Иерихона. Вокруг него витала пыль и шумела толпа. Узнав, что мимо проходит Христос, нищий начал громко кричать, прорезая своим голосом гущу народа: «Иисус, Сын Давидов! помилуй меня» (Мк. 10:47). Прохожие шикали на него, заставляли замолчать, но он «еще более стал кричать: Сын Давидов! помилуй меня» (Мк. 10:48). И Господь отзывается на этот крик посреди дорожной сутолоки.
Охапка дров для остывшего ума
– И все-таки, владыко, совесть часто грызет нас за лень. Нам кажется, что духовная жизнь – это когда человек неукоснительно вычитывает длинные каноны. Мы беремся за правило поздно вечером после смены, глаза слипаются, мысли скачут, язык бездумно тараторит строчки... А апостол Павел еще и требует невозможного: «Непрестанно молитесь» (1 Сол. 5:17). Как вообще работающему человеку молиться непрестанно?
Святитель Димитрий придвигается ближе.
– Сам посуди, брат, сутки ведь не принадлежат нам целиком. Есть время делания, время беседования, время ядения и пития, время покоя и сна. Разве мыслимо при таком укладе стоять на молитве без перерыва?
Владыка протягивает озябшие пальцы к печи, пытаясь согреться.
– Не гонись за многословием, в котором ум быстро устает и разбредается по пустякам. Лучше спроси себя: «как ты собираешься быть услышанным Богом, если ты сам себя не слышишь?»
Куда надежнее в течение дня обращаться ко Господу понемногу, но искренне. Краткая и частая молитва предпочтительнее длинной и редкой. Она в уме, на малое время обращенном к Богу, лучше совершается.
– Значит, несколько искренних слов, сказанных на бегу дороже вымученного часа за Молитвословом?
– Посмотри на очаг, – кивает архипастырь на горящие угли. – Если свалить в печь сразу гору сырых бревен, они только погасят искру. А древние священники, которым поручали стеречь небесный огонь, поступали мудрее: они берегли жар и понемногу подкладывали сухие поленца. Так и короткие обращения к Богу посреди дневных трудов не дают сердцу остыть.
Одно слово на краю бездны
– Выходит, Богу не нужны наши длинные отчеты о мыслимых и немыслемых грехах?
– Вспомни Евангелие, – отвечает ростовский чудотворец. – Одна фраза мытаря умилостивила Бога, и одно верное слово спасло разбойника на кресте. Мытарь ведь не произносил пышных речей, он стоял вдали и только бил себя в грудь: «Боже! будь милостив ко мне грешнику!» (Лк. 18:13). И распятый разбойник в предсмертной муке не вычитывал правил, а успел сказать одну просьбу: «помяни меня, Господи, когда приидешь в Царствие Твое!» (Лк. 23:42) – и сразу услышал ответ: «ныне же будешь со Мною в раю» (Лк. 23:43).
За окнами гудит октябрьский ветер. Совсем скоро в эту комнату придут певчие. Задыхающийся от кашля старец будет сидеть у печи, слушать песнопения, а потом отпустит всех, кроме певчего и писаря Саввы Яковлева. Он станет вспоминать киевскую юность, прежние молитвы и скажет на прощание: «и вы, дети, такожде молитеся». А затем, проводив гостей, поклонится писарю почти до земли за его труды, уйдет в келью – и наутро его найдут там стоящим на коленях, уже отошедшим ко Господу.
Но пока свеча на столе еще горит. Полуслепой святитель берет перо в непослушную руку и вполголоса обращается уже к собственной душе, старательно выводя строки своей книги.
