Гнев и тишина: какой взгляд Бога встретит нас в конце времен?
Мы стоим перед двумя безднами: яростным вихрем Микеланджело и кротким взором преподобного Андрея. Два лика Христа – две правды, которые мы ищем в огне испытани
Своды Сикстинской капеллы давят на плечи. История пытается прижать нас к полу. Алтарная стена – не живопись, это крик, застывший в штукатурке.
Микеланджело (Буонарроти) вернулся сюда через четверть века после росписи потолка. Но мир успел измениться до неузнаваемости. В 1527 году Рим пережил страшное разграбление. Солдаты императора Карла V превратили вечный город в бойню, церкви – в конюшни. Художник писал «Страшный Суд» в 1536–1541 годах. Этот ужас конца света, который он видел на улицах Рима, теперь смотрел на зрителей с алтарной стены.
Когда Богородица отворачивается
В центре композиции – Христос. Мы не узнаем Его. Где кроткий Пастырь, где Тот, Кто говорил «придите ко Мне все труждающиеся»?
Перед нами атлет без бороды. Он похож на античного Аполлона. Мускулы напряжены так, что кажется – еще мгновение, и мрамор лопнет. Правая рука взметнулась вверх. От этого жеста содрогается все пространство фрески. Он не судит – наносит удар по самой вселенной.
Мы привыкли видеть Богородицу в сценах Суда как Ходатаицу: Она простирает руки к Сыну, молит о грешниках.
Здесь Она сжимается под Его рукой и отворачивает лицо. Словно признает поражение: время милости закончилось.
Это жест капитуляции любви перед справедливостью. Он пугает больше, чем весь ад, клубящийся внизу.
Церемониймейстер папы Бьяджо да Чезена назвал фреску непристойной. Слишком много обнаженных тел. Она больше подходит для публичных домов, чем для капеллы. Микеланджело отомстил по-художественному: изобразил критика в образе адского судьи Миноса с ослиными ушами. Когда Бьяджо пожаловался папе, тот ответил, что его юрисдикция не распространяется на ад.
Кожа, написанная за один день
У ног Христа сидит святой Варфоломей. В руках – содранная кожа, символ его мученичества. Посмотрите на лицо, проступающее на этой пустой оболочке.
Это искаженное страданием лицо самого Микеланджело.
Реставраторы капеллы рассказывали: художник написал этот фрагмент за один день. Без картона, без предварительного рисунка. Полупрозрачной краской, широкими мазками. Совершенно не характерными для его манеры.
Они говорили: создается ощущение, что он хотел «покончить» с этим образом как можно быстрее. Словно не выдерживал смотреть на собственное лицо, превращенное в пустую шкуру.
Художник поместил себя в странное пространство между жизнью и смертью. Не среди спасенных праведников. Не среди осужденных грешников. А между надеждой и отчаянием.
В своих сонетах он писал о жажде Божественной любви. О Той, которая «на кресте раскрыла свои руки, чтобы принять нас». Но на стене капеллы изобразил Христа с занесенной для удара рукой.
Это противоречие – не ошибка. Это честность человека, который одновременно верит в милость и боится гнева. Который жаждет объятий и ожидает кары.
Западная концепция «Dies Irae» – Дня Гнева – достигла здесь своей вершины. Суд понимается как юридический триумф закона над грехом. Как возмездие Бога, уязвленного человеческим предательством.
Свет, который не судит
Теперь перенесемся на тысячу километров на восток и на сто двадцать лет назад.
В 1918 году реставратор Григорий Чириков нашел в дровяном сарае три потемневшие доски. Близ Звенигородского Успенского собора. Когда он начал расчищать одну из них, из-под копоти стали проступать глаза.
Люди, увидевшие образ впервые, замирали. Потому что эти глаза смотрели не как судья на подсудимого. А как отец на давно потерянного сына.
Икона сохранилась плохо. Красочный слой остался только на лике и части плеч. Но именно это создает поразительный эффект. Словно Христос выходит к нам не из исторического прошлого, а из самой вечности. Из того золотого небытия, которое было до сотворения мира.
Преподобный Андрей (Рублев) писал Звенигородского Спаса в начале XV века. Тогда на Руси расцветало исихастское движение. Монахи учились видеть Фаворский свет. Тот самый, который воссиял на горе Преображения.
Этот свет пронизывает каждый миллиметр иконы. Взгляд Спаса – это не допрос. Это встреча. И в нем нет ни тени того гнева, который клубится на фреске Микеланджело. Древние отцы называли это состояние «безгневием». Не безразличием. А любовью настолько глубокой, что в ней нет места для ярости.
Павел Флоренский сказал о «Троице» Рублева: «Есть она, следовательно, есть Бог». Эти слова можно повторить, глядя на Звенигородского Спаса.
Это не логическое доказательство существования Бога. Это явление Его присутствия через красоту и тишину.
Голубец – драгоценная лазурь одежд Христа. Это не просто краска из дорогого минерала. Это цвет неба, которое перестало быть недостижимым. Которое склонилось к земле, чтобы человек мог дотянуться до него рукой.
Трагедия любви против триумфа закона
Николай Бердяев сформулировал разницу одной фразой: «В западном Страшном Суде – торжество закона и справедливости. В восточном Лике – трагедия любви».
Для Микеланджело Суд – это трибунал. Каждый грех взвешивается на весах с математической точностью. Вина фиксируется и карается. Бог выступает как верховный Прокурор, требующий возмездия.
Для преподобного Андрея (Рублева) Парусия – это встреча со Светом. Мучение грешников заключается не в том, что их бросают в огонь. А в том, что они сами не могут вынести этого Света, потому что их тьма обнажается в Его присутствии.
Мы боимся не наказания. Мы боимся увидеть себя такими, какие мы есть на самом деле. В этом подлинный смысл Суда как самооткровения.
Кинорежиссер Андрей Тарковский писал в сценарии фильма о Рублеве: «Ты посмотри на Него, Он же не судит, Он сострадает... В Нем вся боль мира и вся его надежда». Эти слова точно схватывают суть восточной иконографии. Христос-Судия уязвлен не нашим предательством, а любовью к нам. Он страдает от нашего страдания больше, чем мы сами.
Что мы выбираем сейчас
Мы живем во время, когда мир снова кажется шатким и кровоточащим. Как Рим после разграбления 1527 года. Справедливость кажется единственным спасением от хаоса. Нам очень легко понять Микеланджело, который писал свою фреску в ожидании конца истории.
Но именно сейчас нам необходим Звенигородский Спас. Не как утешение. А как напоминание о том, что за всем гневом истории стоит тихий свет, который никогда не гаснет.
Мы стоим перед этими двумя образами. Перед вихрем Сикстинской капеллы и перед тишиной Звенигородской иконы. И понимаем, что выбор между ними делается не в момент смерти, а сейчас. Каждый день, когда мы смотрим на мир, на врагов, на себя в зеркале совести.
Папа Павел III, увидев фреску Микеланджело, упал на колени. От ужаса или от восторга – никто не знает. Но этот жест говорит о главном: перед лицом вечности мы все оказываемся на коленях.
Какой взгляд мы надеемся встретить в конце времен? Карающую десницу титана или кроткие глаза Звенигородской лазури?
Вопрос решается не богословскими трактатами. А тем, какими глазами мы сами научились смотреть. Потому что в конечном счете Судия смотрит на нас нашими собственными глазами. Очищенными от суеты, страха и ненависти.
