Дело об убийстве митрополита Владимира: протокол одного ограбления
25 января 1918 года. Киево-Печерская Лавра. Время — около 19:00. Это был не расстрел за веру. Ситуация была гораздо сложнее.
Шаги слышны еще в коридоре — они тяжелые и не характерны для монастырской братии. Потом стук. Не тот осторожный стук, с которым в архиерейские покои входят с донесением или просьбой, а другой — короткий, требовательный, как в казенный кабинет.
За дверью стоят пятеро вооруженных людей. Несколько — в солдатских шинелях, один — в матросской форме. Семидесятилетний митрополит Киевский и Галицкий Владимир открывает дверь сам.
— Что вам нужно?
— Деньги. Нам сказали, что они здесь.
Вот с этого начинается то, что Церковь впоследствии назовет мученической кончиной, а следственные комиссии — нераскрытым убийством.
Наводка изнутри: кто открыл дорогу к митрополиту
Киев в эти дни — город без власти. Войска Муравьева вошли позавчера, после недели артиллерийского обстрела. На улицах идут расстрелы офицеров, в домах — усиленные обыски, на перекрестках — случайные выстрелы неизвестно чьи и зачем. В этом хаосе слухи о «миллионах митрополита» распространились по городу как весть о пожаре.
Слухи пустили в монастыре. Это не предположение следствия — это показания свидетелей, зафиксированные в докладе епископа Балтского Пимена Патриарху Тихону.
В конце 1917 года часть лаврской братии взбунтовалась против строгого хозяйственного управления митрополита Владимира. Монахи и послушники создали собственный «комитет», требовали контроля над типографией и кассой. Но митрополит не уступал бунтовщикам. Тогда по Киеву пошел слух — у владыки в личном сейфе заперта многомиллионная казна Лавры.
Кто именно в тот вечер указал пятерым вооруженным людям путь к покоям митрополита — следствие так и не установило. Имена в материалах дела не названы, хотя сам факт наводки зафиксирован несколькими свидетелями. Это один из двух нераскрытых узлов этого дела. Второй — кем были убийцы: идейными комиссарами из войск Муравьева или обычными киевскими уголовниками, нацепившими шинели ради прикрытия. Ни следствие гетмана Скоропадского, ни деникинская контрразведка ответа на этот вопрос не дали.
Что известно точно: к половине восьмого вечера они уже стоят в спальне митрополита.
100 рублей и несколько крестов
Взламывают сейф. Потом шкатулки. Переворачивают все, до чего можно дотянуться. Сорвали с митрополита белую панагию — жест, который даже в этой компании, судя по всему, был жестом не идеологическим, а мародерским: завладеть ценной вещью, и все.
Но обещанных миллионов нет. В сейфе обнаружено несколько наперсных крестов и около ста рублей карманных денег. На этом все.
Вот поворот, который делает последующее особенно страшным. Если бы это были идейные расстрельщики, действующие по списку, — митрополит был бы арестован или убит сразу, без обыска. Если бы это были обычные грабители — они бы ушли ни с чем. Но эти люди потратили время на поиск несуществующих денег, убедились, что их нет, — и не ушли.
Злость от пустого похода оказалась сильнее любого расчета.
Около двадцати часов тридцати минут митрополита выводят из комнаты. Перед тем как уйти, семидесятилетний старик снимает с себя золотой крест на цепочке и молча передает его келейнику Филиппу. Это было прощание — без слов, одним жестом.
Филипп пытается идти следом. На него наставляют револьвер и приказывают оставаться. Он остается в архиерейских покоях.
Конвой ведет митрополита через Экономические ворота Лавры на улицу. На нем — только ряса и черное зимнее пальто. На улице - январь, снег и мороз.
Тропинка за валами
Киево-Печерская Лавра — это тысяча монахов и послушников, жилые корпуса, монастырская стража, каменные стены... Все это остается позади, когда пятеро ведут одного старика по заснеженной тропинке за земляные валы старой Печерской крепости.
На пустыре митрополит просит время для молитвы. Его отпускают — на несколько секунд или минут, источники расходятся в деталях, но сходятся в одном: ему дали помолиться. Он поднял обе руки вверх, перекрестил стоящих перед ним людей с оружием и произнес четыре слова:
— Господь вас да простит.
Этот диалог зафиксирован в материалах следственного дела со слов свидетелей, наблюдавших кровавую расправу издалека. Незадолго до этого был другой обмен репликами, тоже попавший в протокол — со слов все того же келейника Филиппа:
— Что, вы меня расстрелять хотите?
— А что же, церемониться с тобою?
Потом прозвучали выстрелы. За стенами Лавры их было отчетливо слышно в жилых корпусах. Но до рассвета никто из монахов не решился выйти за ворота.
Утром 26 января тело святителя Владимира нашли случайные прохожие.
Судебно-медицинская экспертиза зафиксирует несколько пулевых ранений — в голову, плечо и грудь, — а также множественные колотые раны, нанесенные штыками и клинками. Смерть митрополита наступила от совокупности травм.
Первомученик 20 века
Митрополит Владимир (Богоявленский) стал первым архиереем Русской Православной Церкви, убитым в XX веке. Но убили его не за исповедание веры после публичного суда — не так, как казнили христиан первых веков, не так, как гибнут герои житий святых. Его вывели за ворота собственной Лавры пятеро людей, которые искали деньги, не нашли их и разозлились до жестокости.
Именно в этой разнице между прошлым и настоящим был весь ужас той наступившей эпохи. До 1917 года репрессии против Церкви имели хотя бы юридическую форму: арест, суд, обвинение, приговор. Система была враждебной, но у нее были процедуры.
То, что произошло в январе 1918-го за валами Лавры, не укладывалось ни в какую систему — это была просто злость бандитов от увиденного пустого сейфа и четыре слова прощения святого, брошенные в темноту.
За этой ночью последуют тысячи других, в которые будут арестованы епископы, разрушены храмы, расстреляны священники. Советская власть выстроит против Церкви целую машину гонений. Но первым звеном в этом механизме был не судебный приговор, а обычный грабеж.
В 1992 году митрополит Владимир (Богоявленский) был прославлен в лике святых, но дело об его убийстве официально не закрыто до сих пор.
