Когда тебя списали: Святитель Нектарий о жизни после потери статуса

«Мы не должны бояться борьбы». Фото: СПЖ

Остров Эгина встречает не курортной прохладой, а пылью и зноем. Я поднимаюсь по каменистой тропе к строящемуся монастырю. Ноги гудят, а в голове стучит одна и та же мысль, ядовитая, как местная змея: «Ты никто».

Еще пару лет назад – до войны, до кризиса – у каждого из нас было имя. Была визитка с должностью, кабинет, уважительный шепот коллег. Мы были «уважаемыми людьми». Сейчас мы – строка в ведомости на получение гуманитарной помощи. Беженцы. Лишние рты. Наши дипломы и опыт здесь никому не нужны. Мы чувствуем себя бракованной деталью, которую выбросили на свалку истории.

Я ищу владыку Нектария. Мне сказали, он здесь. Я ожидаю увидеть его принимающим паломников в тени оливы, но нахожу на стройке. Сухой, согбенный старик в выцветшей, почти белой от солнца рясе. Он тащит огромный камень для новой стены. Его руки, когда-то благословлявшие народ в переполненных соборах Египта, теперь черны от земли и покрыты ссадинами.

Он видит меня, кладет камень и вытирает пот рукавом. В его глазах нет ни капли униженности.

– Геронда, – говорю я, и голос срывается. – Я не могу так больше. Меня списали. Я чувствую себя мусором. У меня забрали все, что делало меня мной.

Маска, приросшая к коже

Святой Нектарий садится на только что принесенный камень. Он не спешит утешать меня шаблонными фразами. Он знает, о чем я говорю.

Он был звездой Александрийского Патриархата. Митрополитом Пентапольским. Ему прочили патриарший престол. А потом – клевета, зависть и молниеносное падение. Изгнание без объяснения причин. В Афинах, куда он приехал, его гнали из каждого кабинета. Бывший митрополит годами обивал пороги, пытаясь устроиться хотя бы рядовым проповедником, но над ним смеялись. Ему не на что было купить хлеба.

– Ты думаешь, что у тебя забрали тебя? – тихо спрашивает он. – Нет, чадо. У тебя забрали твои декорации.

Он берет горсть сухой эгинской земли и пропускает сквозь пальцы.

– Мы всю жизнь строим себе пьедестал. Должность, счет в банке, уважение соседей. Мы так привыкаем к этому костюму, что он прирастает к коже. А потом Господь допускает бурю и этот костюм срывает. Вместе с кожей. Это больно. Это невыносимо больно. Но только теперь ты – настоящий.

Владыка Нектарий смотрит мне прямо в глаза:

«Бог испытывает нас не для того, чтобы узнать, что мы из себя представляем, – Он и так это знает. Он делает это, чтобы мы сами узнали себя».

– Пока ты был «директором» или «начальником», ты не знал себя, – продолжает он. – Ты знал свою роль. А теперь посмотри в зеркало. Там стоит человек, которому больше нечем прикрыться, кроме Бога. Это самый честный момент в твоей жизни.

Трон посреди руин

– Но я не чувствую ничего, кроме обиды, – выкрикиваю я. – За что мне это? Я ведь старался жить правильно.

Старец качает головой. Он знает эту ловушку. Когда мир отвергает нас, нам кажется, что и Бог отвернулся. Но святой нашел в своем изгнании другой закон.

– Ты ищешь ценность снаружи, – говорит он. – Ты ждешь, что мир снова выдаст тебе удостоверение: «Ты молодец». Но мир – лжец. Сегодня он кричит: «Осанна», а завтра пишет на тебя донос. Я прошел через это. Когда меня выгнали из Египта, я думал, что потерял все. Но потом я понял: у меня осталось то, что нельзя отобрать приказом Синода.

Он кладет руку на грудь:

«Счастье находится в нас самих, и блажен тот, кто понял это... Счастье – это чистое сердце, потому что такое сердце становится Престолом Божиим».

– Понимаешь? – его голос становится тверже. – Ты можешь спать на раскладушке в спортзале для беженцев. Ты можешь носить чужую одежду с чужого плеча. Но если в твоем сердце чистота и мир – ты носишь в себе царское величие. Твой социальный статус рухнул, но твое онтологическое достоинство неприкосновенно. Ты – носитель Божества. Разве этого мало?

Или смерть, или победа

Я смотрю на его руки. Они дрожат от напряжения, но в них огромная сила. Он не сломался. Он не спился, не проклял своих гонителей, не ушел в депрессию. Он строит монастырь на голых скалах.

– Но как не сдаться, геронда? – спрашиваю я уже тише. – У меня нет сил начинать с нуля.

Нектарий встает. Он снова берется за камень. Для него труд – это не наказание, а форма молитвы.

– А никто не обещал, что будет легко, – отвечает он. – Уныние – это роскошь, которую мы не можем себе позволить. Когда тебя сбивают с ног, у тебя есть два пути: остаться лежать и жалеть себя или встать и делать то, что должно.

Он цитирует слова, которые писал своим монахиням, когда их травили местные власти:

«У нас должно быть твердое решение: "Или я умру, или одержу победу". Мы не должны бояться борьбы... Бог не допустит, чтобы мы были искушаемы сверх сил».

– Твоя борьба сейчас – не за возвращение старого кресла или зарплаты. Твоя борьба – не озлобиться. Сохранить в себе человека, когда к тебе относятся как к цифре в статистике. Если ты сможешь благословить этот день, стоя на руинах своей прошлой жизни, – ты победил.

Старец поднимает камень и несет его к стене. Он идет медленно, шаркая старыми башмаками по пыли. Спина согнута, но дух его прям, как колонна древнего храма.

Я стою и смотрю ему вслед. Наши проблемы никуда не делись. Завтра нам снова идти в социальную службу, снова чувствовать на себе косые взгляды. Но что-то изменилось.

Мы больше не чувствуем себя мусором. Мы чувствуем себя людьми, с которых сорвали карнавальный костюм. Холодно. Неуютно. Страшно. Но зато теперь мы точно знаем: то, что осталось под костюмом – принадлежит только Богу. И этого у нас никто не отнимет.

Читайте также