Тайна навязанной боли: где был Бог в Освенциме?

Страдающий человек несет свой крест вместе со Христом. Фото: СПЖ

​В прошлой своей публикации, посвященной Кресту Господню, мы говорили о Божественной педагогике любви. О том, что Крест Христов и крест нашей личной жизни стали местом нашей встречи. Но такая позиция требует с нашей стороны осмысленной веры и добровольного согласия. А как же быть с теми, кто этого согласия не давал и кто такой веры не имеет? Маленькие дети, которые рождаются с неизлечимыми болезнями, или бессловесные животные, которые мучаются так же, как и мы с вами, от такой же боли и таких же страданий?

​Мы — один организм

​Трагедия человечества состоит в том, что мы все связаны друг с другом. Если бы каждый человек жил в абсолютно изолированном «пузыре», грех или глупость одного не касались бы другого. Но тогда не было бы и любви, ведь любовь возможна только как предельная взаимозависимость. Моя свобода делать зло неизбежно ограничивает вашу свободу не страдать. Если Бог будет блокировать каждое действие злодея, чтобы защитить жертву, Он превратит мир в кукольный театр, где ни у кого нет реальной воли. Все человечество — это один организм. Когда одна клетка решает стать раковой, страдает все тело. Это несправедливо на уровне клетки, но это реальность на уровне организма.

​Бог наделил мир не только свободой воли (для людей), но и свободой бытия (для природы).

Законы физики, биологии и эволюции работают сами по себе. Клетка делится, вирус мутирует, тектонические плиты движутся. Если бы Бог «подправлял» каждый атом, чтобы никто не ударился, мир перестал бы быть «другим» по отношению к Богу. Он стал бы просто галлюцинацией Бога. Боль навязывается миром, который «вышел из пазов», который хрупок и смертен по самой своей сути.

​Бог рядом с жертвой

​Здесь и кроется главная тайна. В христианстве Бог — это не тот, кто стоит за спиной мучителя, одобряя «урок». Бог — это тот, кто лежит на полу рядом с жертвой. Вспомните историю Иова. Иов не принимал «красивых объяснений» своих друзей о том, что он «сам виноват» или что «Богу виднее». Иов кричал и спорил. И в конце Бог оправдал Иова, а не «благочестивых» друзей с их теодицеей.

​В конце концов, Бог Отец Своему собственному Сыну тоже «навязал» боль. Христос в Гефсимании просил: «пронеси эту чашу мимо». Христос не хотел умирать. Спаситель, несомненно, принес себя в жертву добровольно, но это не отменяет Его Гефсиманских борений. Бог нам также не объясняет, почему боль навязана. Он делает нечто более радикальное — Сам становится Тем, кому ее навязали. Бог входит в категорию «жертв», чтобы уничтожить само понятие «бессмысленной жертвы» изнутри.

​Да, страдание — это враг, а не «подарок».

Человек, которому навязали боль, оказывается в той же точке, где был Христос на Кресте. Это не делает боль приятной, но это делает ее священной. В этот момент человек и Бог становятся «близнецами» по несчастью. Богословие утверждает, что масштаб будущего утешения будет пропорционален масштабу навязанной боли. Но это — вопрос веры в «тот берег», который сейчас не виден.

​Свобода в аду

Свобода выбора здесь не в том, чтобы выбрать боль, а в том, что делать с ней, когда она уже пришла. Можно позволить ей превратить себя в пепел и ненависть, а можно позволить ей стать «дверью», через которую входит Бог. Когда человек оказывается в «навязанном аду», философские аргументы о «свободе воли» рассыпаются. Здесь на сцену выходят те, кто не рассуждал о боли из уютных кабинетов, а встретил ее лицом к лицу.

​Протоиерей Александр Мень, который жил в эпоху государственного атеизма и преследований, а закончил свой путь от удара топором, подчеркивал, что Бог не посылает страдания как наказание. Страдание — это результат «трения» Божественного света о тьму падшего мира. «Сын Человеческий» живет в страдальцах. Он стоит в очереди к следователю, сидит в камере и идет на казнь. Когда боль навязана, единственный способ сохранить человечность — это осознать, что ты не один в этой камере. С тобой сидит тот Бог, которого тоже предали, связали и убили. Это превращает одинокое отчаяние в со–страдание.

​Этти Хиллесум, молодая еврейка, погибшая в Освенциме, оставила дневники, которые стали одним из самых мощных мистических текстов ХХ века. Ее подход к «навязанному аду» был ошеломляющим. Вместо того чтобы просить Бога помочь ей, она писала:

​«Я помогу Тебе, Господи, не покинуть меня... Одно становится для меня все яснее: Ты не можешь помочь нам, это мы должны помочь Тебе — тем самым мы помогаем самим себе. Это все, что мы можем сделать в это время, и это единственное, что имеет значение: защитить в себе частицу Тебя, Господи».

​Этти поняла, что Бог в лагере бессилен что–то изменить снаружи, но Он живет внутри нее.

Если она сохранит в себе любовь и доброту среди колючей проволоки, значит, Бог в этом месте выжил. Свобода здесь — это свобода быть «хранителем Бога» там, где Его пытаются уничтожить.

​Мать Мария (Скобцова), русская монахиня в Париже, участница Сопротивления, погибшая в газовой камере Равенсбрюка (она пошла туда добровольно вместо другой женщины), учила, что после литургии в церкви начинается «литургия в мире», где алтарь — это сердце другого человека, а жертва — твоя жизнь. Когда ее и тысячи других загнали в лагерь, она не стала просто «номером». Она продолжала помогать людям и молиться о них. Мать Мария показала, что даже в абсолютной несвободе человек может совершить свободный акт дарения. Это и есть момент, когда «навязанная боль» превращается в «жертвенную любовь».

​Ключи к пониманию

Что общего в их опыте? Эти люди нашли свои «ключи» к пониманию навязанного страдания.

• ​Первый ключ в том, что они перестали ждать от Бога чуда «сверху», а увидели Бога, Который страдает вместе с ними. Это снимает вопрос «за что?» и заменяет его вопросом «с кем я сейчас?».
• ​Второй ключ в том, что боль стала для них полем боя, где они дрались не мечом, а избытком жизни. Если в лагере человек делится хлебом — значит, он победил ад. Он проявил свободу там, где ее формально нет.
• ​Третий ключ — самый таинственный. Эти христианские мистики утверждают, что если принять навязанную боль без ненависти к мучителям, она становится «горючим» для духовного взлета.

​В чем же здесь смысл для нас? Смысл навязанной нам боли в том, что Бог легализовал человеческое страдание. С того момента, как Он Сам прошел через навязанные Ему пытки и казнь, страдание перестало быть знаком «проклятия» или «ошибки». Оно стало местом, где Бог ближе всего к человеку. Как писал Кьеркегор: «Бог создает все из ничего. И все, чему предстоит стать великим, начинается с того, что превращается в ничто».

Читайте также