Стыд надел маску покаяния и обманул нас

Духовное самобичевание. Фото: СПЖ

Знакомая многим ситуация: человек выходит из храма после исповеди, священник только что прочитал разрешительную молитву, все грехи названы – а внутри все равно кипит буря. Ум порождает круговорот мыслей: этого я не назвал, то забыл, а вот это вообще не грех, а просто отговорка. Мир, который должен был приходить в душу вместе с благодатью, почему-то не приходит. Приходит только уверенность в том, что «ты недостаточно хорош».

Что мы называем виной?

Современные психологи давно заметили: то, что мы называем виной, на самом деле понятие многоликое. Джун Тэнгни, которая много лет изучала этот вопрос, сказала, что вина обычно отзывается словами «я сделал плохо», а стыд – «я плохой». Первое переживание направлено на поступок. Второе – на всю личность целиком.

Разница оказалась существенной.

Вина толкает человека к исправлению: извиниться и поступить иначе в следующий раз. Стыд же толкает к бегству: спрятаться, оправдаться, а чаще всего – просто замкнуться в себе. Вина смотрит на конкретное дело и на того, кому причинен вред. Стыд смотрит только на свое отражение.

Именно здесь и рождается странный парадокс церковной жизни. Мы приходим на исповедь за освобождением от вины, а уходим с усиленным стыдом – и путаем одно с другим, считая это глубоким покаянием.

Речь, которую отец остановил на полуслове

В евангельской притче блудный сын, пройдя через тяготы скотного двора и голода, готовит покаянную речь заранее. Мы знаем ее слово в слово, потому что он повторяет ее много раз: «Отче! я согрешил против неба и пред тобою и уже недостоин называться сыном твоим; прими меня в число наемников твоих» (Лк. 15:18-19). План блудного сына простой и по-своему логичный: раз я согрешил, значит, заслуживаю понижения в статусе. Если уже не сын – так хотя бы буду наемником.

Отец же, завидев его издалека, срывается с места и бежит навстречу горемычному чаду. Сын успевает произнести лишь половину заготовленной фразы, но слов о наемниках дело так и не доходит: отец уже отдает приказ слугам принести лучшую одежду и созывает пир (Лк. 15:20-22). Вина уже заглажена любовью.

Эту речь блудного сына мы очень часто пропускаем через себя во время и после исповеди.

Называем грехи – и тут же утверждаем, что уже не заслуживаем спасения и отныне навечно будем наемниками у собственной совести. Только вот в тексте притчи эта реплика вслух так и не прозвучала. Отцу было достаточно только одного факта возвращения сына домой.

Смирение тоже может оказаться гордостью

Мы обычно считаем, что чем сильнее себя казним, тем мы смиреннее. Но у преподобного Силуана Афонского есть эпизод из жизни, который ставит эту логику под сомнение.

Силуана долго мучили бесовские помыслы, и он спросил Бога, что делать, чтобы они отступили. Ответ был таков: «Гордые всегда так страдают». Силуан удивился и спросил снова – как же тогда смирить душу? И услышал ключевые слова: «Держи ум твой во аде и не отчаивайся».

Изнурительная и навязчивая пытка совести святого оказалась, вопреки его ожиданиям, следствием гордости.

Речь у Силуана шла о бесовских помыслах, но на это можно посмотреть широко: любое зацикленное самобичевание остается подделкой смирения, даже когда оно рядится в одежды покаяния.

Здесь неожиданно совпадают позиции богословов и психологов: токсичный стыд обращен только на себя самого. Он занят оценкой вреда, который причинен другому, а бесконечным разглядыванием собственной испорченности как некой добродетели. Все это остается формой эгоизма, который просто надел маску кающегося.

Подлинное покаяние устроено иначе

Слово «покаяние» переводится с греческого как «перемена ума». Не усиление самобичевания, а смена направления взгляда. Раньше человек смотрел на грех и на себя в этом грехе, теперь же он смотрит на Бога и на нужды ближнего.

Практически это различие легко проверить. После исповеди спросите себя: на что сейчас направлено мое внимание? Если оно направлено на конкретный поступок и ущерб конкретному человеку, которому причинена боль, – это здоровое чувство вины, побуждающее к действиям: позвонить, попросить прощения, измениться. Если же внимание кружит вокруг одной мысли «какой я грешный» – это уже не покаяние, а гордый стыд, который выдает себя за покаяние.

Апостол Павел различал эти два состояния почти так же, как и нынешние психологи. Он писал коринфянам: «печаль ради Бога производит неизменное покаяние ко спасению, а печаль мирская производит смерть» (2 Кор. 7:10).

Сейчас, когда почти у каждого на душе лежит тяжелый груз. Кто-то винит себя за то, что уехал заграницу от войны, кто-то за то, что остался в стране, кто-то просто за то, что улыбнулся любимому человеку когда над головой летели ракеты, – и эта путаница между виной и стыдом становится особенно опасной.

Война не спрашивает разрешения, прежде чем оставить на душе рану. И совесть в такие времена часто побуждает к самобичеванию, как будто страдание само по себе способно что-то исправить.

Но страдание само по себе ничего не исправляет. Исправляют положение конкретные действия на благо конкретного человека.

Если вы снова ловите себя на том, что после исповеди внутренний голос продолжает требовать наказания, еще раз вспомните: отец добежал к блудному сыну раньше, чем тот договорил свою покаянную речь. Слова о недостоинстве можно произнести – они честны. А вот подписывать себе приговор уже после того, как объятия Отца сомкнулись, – это ненужная епитимья, которую не стоит на себя накладывать.

Читайте также