Постная весна или засушливый ад: чему нас учит дуэль Зосимы и Ферапонта
Почему сухари отца Ферапонта пахнут гордыней, а вишневое варенье старца Зосимы – любовью. Читаем Достоевского в середине поста.
На иллюстрации Ильи Глазунова к «Братьям Карамазовым» старец Зосима изображен в своей келье – в мерцании лампад перед иконами, в мягком свете, который обволакивающе стекает откуда-то сверху. Мы смотрим на этот рисунок, сделанный черным соусом и пастелью, и думаем: вот как выглядит духовная радость о Боге, когда она уже не нуждается в словах.
Но есть и другой образ, который Достоевский намеренно не дает нам рассмотреть слишком подробно. Отец Ферапонт появляется в романе резко, как звук захлопнутой двери. Мы почти не видим его лица – только обросшие кости, дикий взгляд, звон вериг и торжествующий крик у гроба умершего старца Зосимы. Эти двое никогда не разговаривают. Они живут в одном монастыре, но далеки как два полюса, между которыми проходит главный нерв романа. К концу второй недели Великого поста, когда усталость уже сделала свое дело, этот нерв начинает болеть и в нас самих.
Две кельи: от света к тени
Мы заходим сначала к Зосиме. Его келья – деревянный одноэтажный домик, весь в цветах, подаренных благодарными посетителями. На столе – стакан чая и розетка с вишневым вареньем. Эта деталь, известная каждому читателю «Карамазовых», смущала «ревнителей не по разуму» еще при первых изданиях: как же так, старец, а лакомится сладеньким? Но Достоевский вводит эту деталь намеренно. После смерти Зосимы именно она всплывет в разговорах осуждающих: «К посту был не строг, сладости себе разрешал, варенье вишневое ел с чаем, очень любил, барыни ему присылали».
Для них это обвинение в чревоугодии. Для нас, глядящих на эту сцену иначе, варенье Зосимы – это знак гостеприимства и не устрашающей святости.
Да, он грешил в молодости. Он помнит свою дуэль и обиду, нанесенную денщику, и то, как долго шел от этой обиды к покаянию. Поэтому его святость сострадательна: она знает, откуда берется грех, – и не пугает других чрезмерной строгостью.
Теперь идем другим путем к отцу Ферапонту: через лес, к мрачной клети на краю монастыря. Здесь нет никаких цветов. Только деревянные доски вместо постели и камень вместо подушки. Хлеб, вода, горсть засушенных лесных грибов – и больше ничего, кроме вериг, которые звенят при каждом движении. Ферапонт спит на полу как воин перед битвой, но странно: битва его никогда не кончается победой. Она требует все новых и новых врагов. Их он находит везде – в иноках, в игумене, в самом воздухе монастыря, который Ферапонт населяет бесами.
Духовная жизнь у него – это не работа над собственным сердцем. Это война с внешними монстрами, в которой противник никогда не переводится.
Глядя на эти две кельи рядом понимаешь: перед нами не просто два монаха с разными привычками. Перед нами два способа встречи Бога.
Засушенные грибы и сухое сердце
В аскетике есть понятие «прелесть» – самообман, при котором человек принимает собственную злобу за ревность о Боге. Именно такое состояние и описывал Достоевский в образе отца Ферапонта. Его пост превратился в самоцель, в систему доказательств собственной исключительности. Когда тело изнурено до предела, а дух не очищен любовью, в образовавшуюся пустоту приходит гордыня – и она страшнее любого беса, которого Ферапонт «защемляет дверью».
Ферапонт никого не любит. Его раздражает радость Зосимы, его бесит, что к «слабому» старцу тянутся люди, а от «сильного» Ферапонта веет холодом могилы.
Чем строже его пост – тем меньше в нем любви, тем больше счетчиков грехов: кто сколько съел, кто нарушил устав, кто достоин, а кто – нет.
Святитель Иоанн Златоуст предупреждал об этом прямо: «Ты постишься? Беги корыстолюбия, грабительства, ссоры и душепагубной зависти». Не «беги грехов вообще» – а именно этих, потому что они прячутся под маской воздержания особенно ловко. Можно не есть мяса и при этом «поедать» ближнего взглядом. Можно класть земные поклоны и при этом смотреть на остальных сверху вниз.
Где-то в середине второй недели поста это начинает происходить и с нами. Взгляд невольно фиксирует сосиску в чужой тарелке. Возникает раздражение на тех, кто постится «неправильно» – слишком легко и весело. Мы не узнаем в себе Ферапонта, потому что он слишком карикатурен. Но маленький Ферапонт – вот он, живет и посасывает воздух в сердце.
Икона на грунте
Пост часто сравнивают с диетой, тренингом или с медицинской процедурой. Но есть образ точнее, хотя и не прямой у Достоевского. Икона создается на деревянной доске, покрытой левкасом – особым меловым грунтом, который должен быть абсолютно белым, без пятен и трещин. Только тогда краски лягут правильно, и через слои охры и лазури начнет проступать Лик.
Наше тело в пост – это левкас. Мы очищаем его не для того, чтобы оно стало жестким и мертвым, как засохшая меловая доска, а чтобы оно не мешало проявляться в нас образу Божия.
Отец Ферапонт, при всем своем аскетизме, – это плохо загрунтованная доска: ее поверхность сухая, жесткая, а краски не держатся, Лика не видно. Старец Зосима – это доска, на которой уже написана икона. На его лице, по слову Достоевского, читается нечто такое, что заставляет людей хотеть жить и меняться.
Разница между ними – не в количестве съеденного, а в направлении усилия воли. Один истощает тело, чтобы возвысить себя над другими. Другой ограничивает себя, чтобы освободить в себе место для любви к другим.
Это и есть подлинный смысл поста – не обуздать аппетит, а расширить сердце.
Становится ли нам жаль людей в их слабостях? Хочется ли нам обнять мир, как призывал старец Зосима? Стало ли домашним легче дышать рядом с нами, пока мы постимся? Если вместо этого – раздражение, осуждение, желание «лаять» на ближних – пост не работает. Это просто усталость тела, прикрытая цитатами.
Скандал у гроба
Кульминация происходит после смерти Зосимы. Все ждали чуда – нетления, немедленного знамения. Но тело старца начало издавать запах разложения, «тлетворный дух». Для медицины – это норма, но для фанатиков – катастрофа. Бог как будто специально допустил это, чтобы отсеять тех, кто любит магию и «фокусы», от тех, кто любит Бога.
Сцена, где отец Ферапонт врывается в келью почившего с торжествующим криком «Провонял!», – одна из самых жутких у Достоевского. В ликовании Ферапонта – все то, что мы видели в его грибах, его веригах, его счетчике чужих грехов. Он счастлив, ведь он получил доказательство своей правоты. «Светлый старец» оказался «грешником».
Чуть раннее Достоевский произносит через уста старца Зосимы самое важное, что он вообще сказал о природе ада: «Что есть ад? – Страдание о том, что нельзя уже более любить».
Ферапонт добровольно выбрал этот ад еще при жизни, заменив Бога уставом, а любовь – веригами.
Земля под щекой Алеши
После скандала у гроба Алеша Карамазов выходит из монастыря. Он потрясен – не смертью старца, а торжеством Ферапонта, холодом, который дохнул на людей, пришедших попрощаться с любимым учителем. И вот Алеша падает на землю – и целует ее, рыдая от любви.
Мы смотрим на эту сцену как на финальный экзамен. Зосима говорил: «Люби повергаться на землю и лобызать ее». Алеша не просто слышал эти слова – он теперь живет ими, впервые, по-настоящему, сквозь слезы и запах земли. Он простил Зосиме «запах тления», потому что за этим запахом он увидел вечность. Он победил Ферапонта внутри себя этим падением на колени.
Вот к чему мы идем в эти недели поста. Не к тому, чтобы меньше есть и больше молиться по расписанию. А к тому, чтобы однажды – может быть, неожиданно для себя самих – упасть лицом в землю от любви.
Зосима учил, что именно это и есть рай: «Не плачь, жизнь есть рай, и все мы в раю, но не хотим знать того». Ферапонт всю жизнь строил себе ад – веригами и чужой виной. Образ мысли кого из них в конечном итоге выберем мы?
