Притвор: книга покаяния, которую мы разучились читать
Мы проходим сквозь него каждый раз, не останавливаясь. А он был построен именно для того, чтобы мы остановились и задумались о главном.
Посчитайте, сколько секунд вы проводите в притворе. Мы там долго не задерживаемся. Толкнули тяжелую дверь — потянуло холодным воздухом, промелькнул полумрак, свечные ящики, чья-то шуба на вешалке — и уже рука тянется к следующей двери, за которой разливается свет, дымит ладан и разливается сладкоголосное пение. А притвор остался позади, и мы о нем уже даже не вспомним. Хотя, его роль в архитектуре храма крайне важная.
В раннехристианской традиции это пространство называлось нартекс — от греческого слова, обозначавшего ящик для хранения благовоний. Притвор по своей форме очень его напоминал. Те, кто проектировал первые христианские базилики в IV веке, понимали: переход из мира в церковь не должен быть мгновенным. Душе, как и телу, нужен шлюз в обитель молитвы.
Зал ожидания, где ждали годами
Кающиеся за тяжкие грехи делились по степеням. Самые удаленные от прощения — «плачущие» — стояли на паперти, снаружи, под открытым небом. Следующие — «слушающие» — имели право войти внутрь храма, но только в притвор, только до чтения Евангелия, после которого диакон возглашал: «Оглашенные, изыдите. Елицы оглашеннии, изыдите. Да никто от оглашенных, елицы вернии, паки и паки миром Господу помолимся».
И они уходили. Возвращались на следующую службу. И снова уходили. Так продолжалось год, два, иногда три — пока Церковь не решала, что человек полностью раскаялся, готов к Крещению и к участию в Евхаристии.
Святитель Григорий Чудотворец, епископ Неокесарийский, в своих канонических правилах называет точное место для тех, кто еще не имеет права войти в собрание верных: «Припадающие же да предстоят внутри врат храма». Внутри, но у врат. Уже не на улице, но еще не в храме. Это промежуточное состояние было не наказанием — оно было отражением духовного состояния человека в пространстве куполов и камня.
Как темнота влияет на человека
Зайдите в притвор и поднимите голову. Свод здесь занижен намеренно — потолок давит, пространство сжимает. Окна узкие, расположены высоко или отсутствуют совсем. Глаза с улицы не успевают привыкнуть к полумраку, и первые секунды мы ощущаем почти слепоту. Это тоже не случайность.
Светом в храме управляют так же сознательно, как распределяют голоса в хоре. Подкупольное пространство среднего нефа залито светом сверху — золото мозаик и фресок там дышит, мерцает, живет. А здесь, в притворе, того яркого света почти нет: только отдаленное эхо пения из-за портала и отблеск свечей, едва достигающий порога.
Именно этот контраст и есть главный архитектурный инструмент притвора. Не темнота сама по себе, а ожидание света, который уже виден, но окунуться в него пока нельзя.
Симеон Солунский, богослов и литургист XV века, объяснял устройство храма как образ мироздания: алтарь символизирует небо, средний неф — обновленную землю, рай. Притвор — это тоже земля, но еще не искупленная, пространство, в котором еще только ожидают встречи с Богом как Владыкой видимого и невидимого мира.
На стене, которая смотрит тебе в спину, когда ты стоишь в притворе и глядишь на закрытые двери в неф, по традиции помещали изображение Страшного суда. За спиной — огонь и весы. Впереди — двери. И наш выбор направления движения имеет ключевое значение. Неслучайно именно в притворе Иерусалимского храма преподобная Мария Египетская приняла судьбоносное решение радикально изменить свою блудную жизнь, став на путь духовного подвига.
В монастырях Афона и древнерусских обителях вдоль стен притвора стояли каменные стасидии — скамьи с подлокотниками, позволявшие опираться, но не сидеть полностью. Те, кто стоял здесь годами, стояли в буквальном смысле — как стоит человек на пороге важного решения.
Стены, которые перестали проповедовать
В большинстве приходских храмов, выстроенных или перестроенных в последние десятилетия, дверей между притвором и нефом нет. Два пространства слились в одно — и акустически, и визуально, и по смыслу. Граница исчезла. Точный исторический момент, когда внутренние двери перестали затворяться, не зафиксирован ни в одном документе или уставе. Это произошло само собой — постепенно, незаметно, как стираются любые привычки, переставшие быть нужными.
Свечные ящики в притворе, вешалки для шуб, объявления о расписании богослужений — все это не злой умысел, а просто обживание ненужного пространства, у которого больше нет своей истинной функции. Логика проста: раз уж здесь все равно никто не стоит — пусть хоть что-то тут хранится.
Но попробуйте однажды войти в притвор и не идти дальше. Остановиться прямо здесь, в полутьме, у закрытых или распахнутых настежь дверей во внутреннее пространство храма. Дать глазам привыкнуть к темноте, пока уши постепенно начнут различать звуки службы, которая идет без вашего участия.
Холодный воздух притвора еще пахнет улицей, а впереди — тепло, свет, запах воска. Между вами и им — только несколько шагов и порог, который поднимается на одну ступень.
Архитекторы первых базилик знали: именно здесь, в этом промежутке между улицей и алтарем, у человека появляется шанс понять, с чем именно он пришел к Богу и зачем. Это осознание необходимо не в момент, когда он уже стоит под куполом в потоке пения. А раньше, здесь, в тишине, которая гасит шквал наших бесконечных эмоций.
