Риза из дорожного плаща
Фелонь священника когда-то грел плечи римского путника в дождь. Сейчас духовенство носит на себе одежду древних империй, но с новыми смыслами.
Мы привыкли смотреть на церковное облачение из золотой парчи как на нечто обычное, само собой разумеющееся. И почти никогда не задаемся вопросом, откуда взялся его крой. А ведь если проследить эволюцию парадной ризы до самого старого ее предка, под золотом обнаружится вещь совершенно земная: дорожный плащ римлянина, застигнутого дождем где-то на дороге между Антиохией и Эфесом.
Плащ с удобным кроем
Латинское название этого плаща – пенула. Он выглядел как плотный кусок шерсти, сшитый в виде колокола, с прорезью для головы и без рукавов. Его надевали через голову, а длина его была почти до земли. Тогда это была вещь без претензий на роскошь, придуманная не для красоты, а для защиты от холода и ветра.
Апостол Павел просит Тимофея: «Фелонь, который я оставил в Троаде у Карпа, когда пойдешь, принеси» (2 Тим. 4:13). Толкование этих слов противоречивое – среди библеистов нет полного согласия, шла ли речь именно о верхней одежде или о чем-то ином вроде сумки для книг. Но важно, что греческое «фелонион» и латинское «пенула» обозначали одну и ту же теплую вещь странника, а вовсе не облачение священнослужителя.
2.jpeg)
У этой униформы есть неудобное свойство: руки в пенуле поднять трудно. Ткань стягивает плечи спереди.
Христианские общины первых веков перенимают эту одежду для предстоятеля Церкви не потому, что она была красива, а потому что она была обыденна для того времени.
Разница между повседневным одеянием и священным облачением проявится позже. Когда фелонь станут использовать для богослужений, ее неудобство исправят – спереди, ниже груди, будут делать вырез, чтобы руки пресвитера могли двигаться свободно. Сегодняшняя русская фелонь с ее характерным высоким, жестким оплечьем и вырезанным подолом – результат этой долгой и кропотливой работы над покроем плаща для путешествий.
Полотенце, ставшее крылом ангела
Если фелонь накрывала плечи, то орарь был предназначен для жестикуляции. Ведется древний спор об истоках этого слова, который не решен до сих пор. Одни выводят термин «орарион» от латинского orare – молиться. Другие – от os, уста, потому что этой лентой в первые века отирали губы причастников после Чаши. Есть и третий вариант: плат, которым в синагоге подавали знак к общему произнесению «аминь» с возвышенного места. Возможно, все перечисленные версии в той или иной мере верны.
.jpeg)
Уже в 364 году правила Лаодикийского собора упоминают эту ленту как устоявшийся предмет облачения. К тому времени она давно перестала быть просто платком. Диакон поднимал ее конец, подавая народу знак к пению или молитве. Взмах его руки похож на жест регулировщика, только регулирует он не движение толпы и машин на перекрестке, а движение общей молитвы.
Византийские толкователи увидят в этом жесте нечто иное. Развевающиеся при движении концы ораря напоминали им ангельские крылья.
Свт. Симеон Солунский пишет, что диаконы, препоясываясь орарем крест-накрест перед Причастием, уподобляются серафимам, закрывающим лицо крыльями.
Интересно, что когда диакон становится пресвитером, орарь уже не носится на плече, а перемещается на шею, соединив при этом оба конца ленты спереди и получив новое имя - епитрахиль.
Символика ангельского служения остается прежней, но орарь становится стóлой – облачением священнослужителя, который может самостоятельно совершать Таинства. Количество этих Таинств – семь – отражено в количестве крестов, вышитых на епитрахили.
Далматика, которую смиренно переименовали
Самая ироничная история – про архиерейский саккос, если не считать, что за ней не стояла целая философия власти.
В XI–XII веках у византийских императоров сложилась привычка дарить константинопольским патриархам предметы собственного парадного гардероба. Среди этих даров была далматика – широкая, короткая по сравнению с туникой одежда с такими же широкими рукавами. Она была сшита по образцу одежды из далматинских провинций, а затем стала частью церемониального костюма василевса.
Примечательно, что получив царскую вещь, патриархи не стали хвастаться подарком.
Святитель Филарет Московский пишет, что византийские Первосвятители переименовали далматику в саккос (букв. - «вретище») именно из смирения, чтобы новое облачение не выглядело присвоением царской чести. Такой вот показательный жест архиерейской скромности.
1.jpeg)
В Русской Церкви саккос появится лишь в XV веке, и поначалу право на его ношение будет иметь только митрополит. Спустя век он станет одеждой патриарха, а с начала XVIII столетия – всех архиереев без исключения. Путь от императорского дара до всеобщей архиерейской нормы занял без малого шесть столетий. По сути, архиерейский саккос, надеваемый сегодня епископом перед богослужением, напоминает о царском гардеробе, которого давно уже нет и в помине.
Судьба короны
И последний предмет облачения с самой неожиданной судьбой, – митра. До середины XV века на православном Востоке митру в привычном для нас виде носил только один архиерей – Александрийский патриарх. Затем случилось то, что поменяло весь строй церковной жизни ромеев: в 1453 году под ударами османских войск пал Константинополь. Империи, тысячу лет олицетворявшей собой греческое православие, больше не стало. И тогда, как отмечают исследователи церковных облачений, головной убор, повторявший по форме императорскую корону, стал возлагать на себя Патриарх Константинопольский.
1.jpeg)
Сложно утверждать, что кто-то сознательно спланировал этот жест как манифест Церкви-исповедницы. Но история говорит сама за себя: единственным оставшимся главой православных ромеев, после царя, оказался Предстоятель Церкви.
Больше некому было носить царский венец, – и Патриарх надел его на себя, не приняв при этом императорской власти, которую этот головной убор когда-то олицетворял. Позже митру усвоят себе и другие архиереи – а много веков спустя, уже на Руси XVI века, ее получит и первенствующий настоятель монастырей, игумен Троице-Сергиевой лавры.
Так повседневная одежда граждан империи – плащ путника, платок для отирания лица, парадная далматика, царский венец – раз за разом наполнялась смыслом совсем другого порядка. Ткань не поменяла кроя. Только теперь ее одевают для того, чтобы служить Богу, а не спасаться от непогоды.
