Монашеская залоговая лавка без барышей
В XV веке итальянский ремесленник, взявший в долг на хлеб, за год отдавал ростовщику половину своего имущества. Монахи-францисканцы придумали, как остановить это без всякой прибыли.
Представим зимний вечер в итальянском городке середины XV века. Ремесленник несет к ростовщику последнее теплое пальто – единственную вещь, которая спасет его семью от холода. Взамен он получает горстку монет, которых хватит на хлеб до весны. Но за этот хлеб ему потом придется заплатить тридцать, а то и пятьдесят процентов годовых.
Для сравнения: сегодня такую ставку сразу назвали бы кабальной. В XV веке она была нормой. Неурожай, болезнь, любой форс-мажор – и человек терял орудие труда, одежду, дом. Дальше его ждала долговая тюрьма или полная зависимость от того, кому он теперь принадлежал по документам.
Юрист, знавший систему изнутри
В 1462 году в Перудже открывается странное для своего времени учреждение. Оно принимает в залог обычные вещи – посуду, рабочие инструменты, старую одежду – и выдает под них деньги. Но берет за это не тридцать процентов и не пятьдесят, а около пяти. Ровно столько, чтобы оплатить аренду помещение и жалование писцу и привратнику.
Стоят за этой идеей два представителя францисканского ордена – Барнаба да Терни и Фортунато Копполи. Причем Копполи был не простым монахом. До пострига он был известным правоведом. Он знал законы ростовщичества настолько хорошо, что смог построить систему, которая обходит его механизм без сучка и задоринки.
Новое учреждение назвали Monte di Pietà – «Гора милосердия». Слово «гора» здесь вовсе не означает тип рельефа: так в средневековой Италии называли общественную казну, собранный сообща капитал. По сути это была касса городской взаимопомощи.
Правила валютных операций были простыми и жесткими одновременно. Заемщик приносит вещь. Получает деньги, ограниченные небольшим лимитом. Возвращает долг – забирает вещь назад. Не возвращает – вещь продают на аукционе, но разницу между долгом и вырученной суммой кредиторы отдают ему же, не оставляя себе ни гроша. Уже к середине XVI века таких касс по Италии открылось около двухсот.
Предвзятое обвинение в грехе
Казалось бы, вот оно – универсальное решение. Спасай бедняков, не наживайся сам, живи по Евангелию. Но именно с этого момента начался полувековой богословский скандал.
Доминиканские богословы посмотрели на пятипроцентную комиссию и увидели в ней то, против чего Церковь боролась веками, – процент на заемные деньги. Ветхий Завет прямо запрещает ростовщичество. Евангелие требует давать взаймы, не надеясь получить ничего взамен. Для строгих доминиканцев любой процент, даже символический, оставался процентом – а значит, грехом.
Францисканцы отвечали на эту претензию иначе. Речь идет не о прибыли с капитала, говорили они, а о компенсации расходов на содержание самого института взаимопомощи.
Это разные вещи: одно дело – наживаться на чужой нужде, другое – не разориться, помогая нуждающемуся.
Накал спора подчас доходил до таких пределов, что бедных нуждающихся приходилось отправлять ни с чем обратно к тем самым ростовщикам, дающим в долг под тридцать процентов.
Полвека две богословские школы не могли договориться. Но пока ученые мужи вели горячую полемику, кассы все равно продолжали работать, а бедняки продолжали приносить в залог монахам свои последние сковородки и плащи.
Решение Ватикана
Спор закрыл сам Рим. 4 мая 1515 года на десятой сессии V Латеранского Собора папа Лев X издал буллу «Inter multiplices». В ней было сказано: кассы милосердия, где умеренный процент идет исключительно на содержание служащих, «не содержат никакого рода зла, не дают повода ко греху и никоим образом не подлежат осуждению». Более того – такой заем «достоин похвалы и одобрения» и меньше всего похож на ростовщичество.
Такая формулировка уже не оставляла пространства для дальнейшего спора. Церковь официально признала: помогать бедному человеку деньгами без личной корысти – это не нарушение заповеди, а ее исполнение.
Кто же выиграл этот спор?
Соломоново решение папы можно рассматривать как победу одной богословской партии над другой. Но суть спора была не в том, кто из монахов оказался прав в схоластическом диспуте. Суть была в решении судьбы ремесленника с последним пальто под мышкой, который зимним вечером выбирал между займом у алчного ростовщика и неминуемым голодом.
Основатели Монти ди Пьета не изобрели новую экономическую теорию. Они сделали куда более трудную вещь – нашли способ помогать людям так, чтобы помощь не превращалась ни в подачку, унижающую достоинство, ни в новую форму эксплуатации под благочестивой вывеской.
Заемщик не просил милостыню. Он оставлял залог и получал деньги на равных условиях – просто эти условия не разоряли его.
И, пожалуй, именно в этом и скрывается христианский ответ на вечный вопрос о пользе или вреде денег. Не стоит отказываться от рыночной экономики как таковой – даже монахи прекрасно понимали, что кассирам нужно платить жалованье, а помещение нужно арендовать. Гораздо важнее, чтобы система работала не на прибыль, а на человека, ради которого она была создана.
