Что слезы Христа у гроба друга говорят о природе смерти

Плач Христа. Фото: СПЖ

«Господи! Уже смердит; ибо четыре дня, как он во гробе» (Ин. 11:39). Так говорит Марфа, сестра умершего Лазаря, друга Христова. Она произносит эти страшные слова просто потому, что другого языка для описания реальности у нее в этот момент нет.

Тяжелый дискообразный камень плотно закрывает вход в пещеру, нагревшись под палящими лучами солнца. Стоит жаркое лето в Иудее. Белая пыль оседает на одежде паломников. И в ответ на эту тревожную и торопливую человеческую речь Христос отвечает тяжелым, глубоким молчанием.

В суровом климате Иудеи к четвертому дню процессы физического распада переходят в активную фазу. Льняные пелены и погребальные благовония – смирна и алоэ, которыми щедро обработали тело, – уже не справляются со своей задачей.

Современным медицинским языком это называется выделением трупных газов, а на языке Евангелия звучит коротко и страшно: смердит. Это обыденная биология, с которой сталкивается каждый человек.

Но дальше мы видим поистине удивительную картину. Иисус стоит перед заваленным входом в пещеру и плачет.

Два глагола: тишина и содрогание

Греческий текст Евангелия от Иоанна открывает скрытое внутреннее напряжение этой сцены. Описывая плачущую толпу и сестру Лазаря Марию, апостол употребляет глагол κλαίω: громко рыдать, причитать. Это традиционный на востоке погребальный плач, разрезающий воздух.

Но когда евангелист описывает слезы Самого Иисуса, он использует совершенно другой глагол – ἐδάκρυσεν – тихо пролить слезы, без истерики и громких воплей.

Это что-то очень внутреннее, сдержанное и глубоко человеческое.

Однако рядом стоит еще один глагол, вокруг которого до сих пор идут споры в библеистике. В синодальном переводе фраза звучит благочестиво: «Иисус... восскорбел духом» (Ин. 11:33). Но в греческом оригинале стоит слово ἐμβριμάομαι (в тексте Евангелия – ἐνεβριμήσατο).

Толкователи расходятся в оценках этой эмоции. Некоторые исследователи и филологи отмечают, что буквально этот корень означает тяжелое дыхание, сильное возмущение. В античности он мог применяться как яркая метафора фырканья боевого коня перед схваткой.

Такой лингвистический нюанс позволяет увидеть здесь не просто выражение скорби. Христос испытывает одновременно тихие человеческие слезы об умершем друге и содрогание от глубокого негодования, направленного против самого факта смерти.

Смерть как уродство

Мы привыкли думать о смерти как о естественном процессе. Мы называем ее естественным финалом жизни, который мудро запрограммирован самой природой. Это удобная формулировка, которая позволяет нам как-то справляться с тревогой.

Протопресвитер Александр Шмеман видел в этом евангельском эпизоде нечто принципиально иное. «Христос плачет, потому что в смерти друга Своего Он созерцает торжество смерти в мире, созерцает смерть как уродство... как торжество сатаны», – писал богослов.

Переход от биологии к богословию здесь происходит мгновенно.

Смерть – это не природный, задуманный Творцом порядок вещей, а его незаконный взлом, метафизическое искажение.

Именно поэтому у открытого гроба нет долгих бесед. Иисус не успокаивает толпу философскими рассуждениями о бренности бытия.

Одиннадцатая глава Евангелия от Иоанна – это история не только о трагедии утраты, но и о грядущем откровении славы Божией. Спаситель плачет, потому что в этой тесной пещере Он видит не одного лишь Лазаря, а словно созерцает братскую могилу всего человечества, которую предстоит разрушить.

Четвертый день и точка невозврата

Для этой сцены критически важно, что идет именно четвертый день. Согласно распространенным в ту эпоху народным и раввинистическим представлениям, душа умершего может находиться где-то рядом с телом в течение трех дней. Считалось, что пока облик лица не исказился, еще теплится крошечная, призрачная надежда.

Четвертый день означал абсолютную точку невозврата. Поэтому многие христианские авторы видят в промедлении Христа особый промысел. Он допускает ситуацию, когда всякая человеческая надежда угасает полностью.

Чудо воскрешения должно явить абсолютную власть Бога над материей, которую уже невозможно списать на летаргический сон или обморок.

«Лазарь! Иди вон!» – раздается приказ у входа в пещеру (Ин. 11:43). Тело умершего было по обычаю спеленуто узкими льняными полосами так туго, что сделать даже один шаг было невозможно.

Тем не менее воскресший выходит из мрака – связанный по рукам и ногам, с лицом, плотно закрытым платком-сударем. Лишь после этого звучит команда оцепеневшим людям: «Развяжите его, пусть идет». Это описание предельно конкретного, шокирующего события, которое происходит на глазах изумленной толпы.

Молчание о том, что было за камнем

Что говорил Лазарь о том месте, где он находился четыре дня? Священный текст хранит об этом осторожное молчание. Древнее церковное предание, уже выходящее за строгие рамки библейской истории, сообщает, что впоследствии он стал епископом на Кипре.

Согласно легенде, после возвращения к жизни Лазарь больше никогда не смеялся, навсегда сохранив в себе тяжелую память о пережитом опыте небытия. Что он видел там, по ту сторону камня? Вероятно, человек, заглянувший за последнюю грань, не оставил миру ни одного случайного или легкомысленного слова.

Мы живем в культуре, которая настойчиво учит нас примиряться с концом. Она предлагает воспринимать смерть либо как требующую терапии психологическую травму, либо как легкий, естественный «переход».

Но Евангелие показывает нам Бога, Который не примиряется. Он тихо плачет, содрогаясь духом, выходя на битву с тем, что не должно существовать. Это воскрешение в Вифании было лишь предвестием главной, решающей схватки со смертью.

Через несколько дней Спаситель Сам взойдет на Крест, а затем выйдет из Своей каменной пещеры навстречу пасхальному рассвету, оставив погребальные пелены лежать на пустом камне. Но пока мы мысленно стоим у открытой гробницы Лазаря, остается тихий вопрос: готовы ли мы перестать оправдывать смерть и увидеть в ней врага, над которым Богом одержана окончательная победа?

Читайте также