Реквием обрывается на слезной молитве

Вольфганг Амадей Моцарт. Фото: СПЖ

Когда в концертном зале начинается пение Dies Irae из моцартовского «Реквиема», деревянный пол начинает дрожать от ударов литавр. Потом тромбоны и фаготы вступают сразу, всей своей массой. Звучание хора нарастает за несколько тактов – и к тому моменту, когда оно достигает полной силы и басы пропевают «Dies irae, dies illa» на полном дыхании, ты чувствуешь, как музыка прижимает тебя к спинке кресла.

«Реквием» – музыка ужаса, партитура смерти, написанная умирающим композитором. Но само слово «реквием» переводится иначе, чем мы думаем.

Requiem – это форма от requies: отдых, покой, успокоение после долгого пути. Заупокойная месса открывается словами «Requiem aeternam dona eis, Domine» – «Покой вечный даруй им, Господи». Здесь речь идет не о страшном Божием Суде, а о долгожданном для каждого упокоении после страданий. 

Страх, который звучит как молитва

Секвенция Dies Irae – это монолог подсудимого. За грозным заголовком скрывается непрерывная цепочка прошений, и если вслушаться в текст, который Моцарт кладет на музыку, это становится очевидным. Rex tremendae majestatis – «Царь потрясающего величия» – взывет богомолец, и уже через несколько строк умоляет: «Salve me, fons pietatis» – «Спаси меня, источник милосердия». Этот душевный сдвиг переживается как смена погоды: только что гремел гром, и вдруг – за ним звучит тихое, почти детское «спаси меня».

Потом начинается следующая часть под названием Recordare, и тон произведения меняется резко. «Quaerens me, sedisti lassus, redemisti crucem passus» – «Разыскивая меня, Ты сидел в усталости; Ты выкупил меня, претерпев Крест». Человек напоминает Богу об их общей истории спасения. Он уверен: Судья пришел на землю именно ради него. Это очень интимная интонация для музыки, которую мы привыкли воспринимать как устрашающую.

Часть Confutatis устроена еще сложнее. Низкие мужские голоса ведут: «Confutatis maledictis, flammis acribus addictis» – «Когда осуждены злодеи, обреченные жестокому огню» – тяжелым, массивным звучанием. Но следом сопрано тонко вступает: «Voca me cum benedictis» – «Призови меня с благословенными».

Снова раздается просьба. Человек не знает, окажется ли он среди спасенных. Он искренне просит о помиловании.

Confutatis заканчивается почти шепотом: «Cor contritum quasi cinis, gere curam mei finis» – «Сердце, сокрушенное, как пепел, – позаботься о конце моем». Здесь музыка прекращает изображать суд и становится тем, чем была с самого начала: молитвой человека, говорящего о своем страхе. Весь этот путь – от оглушающего Dies Irae до тихого «позаботься о конце моем» – ведет к одной кульминации. К Lacrimosa.

Обрыв посередине фразы

Летом 1791 года в Вену прибыл посланец от анонимного заказчика – с просьбой написать реквием. Моцарту было тридцать пять лет, и его силы уже стремительно убывали. К осени он уже с трудом выходил из дому. Тем не менее партитура двигалась: он набросал подробные голосовые партии и бас-линию для Kyrie и для всей секвенции – Rex tremendae, Recordare, Confutatis. Последней в секвенции стояла Lacrimosa.

«Lacrimosa dies illa, qua resurget ex favilla judicandus homo reus» – «Слезный тот день, когда из праха восстанет судимый грешный человек». Это признание от первого лица, написанное человеком, который уже чувствует, как уходят его силы и приближается кончина.

Моцарт написал только восемь тактов этой части Реквиема. Два – оркестровое вступление, шесть – хоровых, в нарастающем крещендо, в котором к пению присоединяются все голоса. К восьмому такту хор достигает forte – и рукопись обрывается. На факсимиле оригинала, хранящегося в Берлине, это отчетливо видно: чернильная линия на шероховатой желтоватой бумаге истончается, дрожит – и заканчивается посреди нотного стана. Нижняя треть листа уже белая. На ней нет ни одной ноты.

Это был не единственный незавершенный замысел Моцарта. В 1960-е годы среди архивных черновиков нашли набросок грандиозной фуги на слово Amen – он лежал там же, где и эскиз Rex tremendae, а значит, написан той же осенью 1791-го. Моцарт планировал закрыть секвенцию огромным полифоническим построением – всеми голосами сразу, в строгой фуге. Этот Amen тоже так и остался черновиком в несколько тактов.

Ученик композитора Зюсмайр дописал потом Lacrimosa, сочинил Sanctus, Benedictus и Agnus Dei, закончил произведение как умел. Но руками Моцарта ноты в этой партитуре записаны только до восьмого такта – до середины покаянного плача, до обнаженного крещендо на «judicandus homo reus».

Тайна пустой страницы

Голливудская традиция мистически рассматривает эту историю как злой рок: незавершенная партитура – знак гибели, доказательство, что смерть взяла свое. Отчасти в этом есть правда. Смерть действительно вмешалась в работу композитора. Рука гения действительно остановилась.

Но музыка, которая дошла до этого обрыва, устроена удивительным образом. Моцарт успел написать исповедь.

«Judicandus homo reus» – вопль грешного человека, которого будут судить. Это произнесено в музыке и доведено всеми голосами до громкого forte. Дальше в тексте следует прошение о пощаде: «Huic ergo parce, Deus» – «Итак, пощади его, Боже». Эти слова дописал уже Зюсмайр: до просьбы о милости рука Моцарта уже не дошла. И запланированный Amen – то, что должно было стать архитектурным завершением всей секвенции, огромным полифоническим утверждением, – тоже остался только в наброске.

Великий человек написал признание своей вины и остановился. Вдалеке Моцарт слышал Amen, который хотел написать, – но не успел этого сделать. Зюсмайр окончил произведение скромным «Amen» на несколько аккордов. Это, кстати, единственный Amen, который мы слышим в конце Lacrimosa. И он звучит украдкой, застенчиво – как будто новый автор понимает, что говорит здесь за своего предшественника.

Пылинки медленно кружатся в луче зимнего солнца над пустым рабочим столом Моцарта с разбросанными бумагами и нотами. Requiem aeternam. Покой вечный.

Читайте также