Разговор со святителем Лукой о деньгах, которые жгут руки
Как священнику можно было брать деньги из рук тирана, который расстреливал духовенство?
Этот вопрос висит в воздухе всякий раз, когда речь заходит о Сталинской премии архиепископа Луки. На дворе 1946 год. Постановление Совнаркома, двести тысяч рублей, имя награжденного архиерея на одном листе с портретом вождя - гонителя Церкви. Архиепископ и профессор Лука (Войно-Ясенецкий), которого та же власть трижды арестовывала, пытала на допросах, гнала по ссылкам — принимает эти деньги. И не просто принимает, а пишет в Москву такую телеграмму:
«Прошу Вас, высокочтимый Иосиф Виссарионович, принять 130 000 рублей из присужденной мне премии Вашего славного имени на помощь сиротам, жертвам фашистских извергов. Епископ Лука, профессор Войно-Ясенецкий».
Нам с этим разобраться непросто. Давайте попробуем задать неудобный вопрос святителю напрямую.
Как премия от тирана согласуется с Евангелием?
— Владыка, Вы приняли премию от человека, чьи подчиненные пытали Вас в тюрьме. Не кажется ли Вам, что это — опасная сделка?
— Хирургия для меня не профессия, а служение, — отвечает святитель Лука. — Я служу Богу, исцеляя Его страждущих детей.
Удивительно, но он не говорит ни слова о политике. Он только объясняет природу своего действия. Деньги были даны за труд — за годы в операционных, за монографии, написанные в ссыльных бараках, за руки, которые поставили на ноги тысячи раненых. Не за молчание о расстрелах, а за хирургию.
— Но Вы могли отказаться. Это был бы мужественный жест.
— Никакой заслуги моей нет в том, что я получил премию, — спокойно возражает исповедник. — Это Бог дал мне разум и силы. Ему и должна принадлежать эта премия, а не мне.
Вот здесь — ключ к ответу на наш вопрос.
Святитель Лука не считал полученные деньги своими. Они были лишь инструментом, который попал ему в руки, — таким же, как скальпель или архиерейский жезл. Инструмент не оскверняет руки, если ты знаешь, для чего его держишь.
Сто тридцать тысяч рублей ушли детским домам в тот же день, когда пришла телеграмма с подтверждением. Оставшиеся семьдесят — детям, родственникам, нуждающимся священникам епархии. Себе он не оставил ничего. Ряса на архипастыре по-прежнему была старая и заштопанная.
Сталин ответил: «Примите мой привет и благодарность Правительства СССР за Вашу заботу о сиротах». Эти слова вождя даже напечатали в «Известиях». Архиепископ Лука получил то, что ему было нужно: публичный статус. Но сразу пустил его в дело.
Ряса в президиуме: зачем было раздражать власть?
На все официальные заседания — медицинские съезды, консилиумы, в кабинеты уполномоченных по делам религии — архиепископ Лука всегда приходил в рясе и с панагией на груди. Он садился в президиум рядом с генералами НКВД и партийной номенклатурой. Тем было неудобно, но они молчали.
Когда тамбовские чиновники попытались потребовать, чтобы он снимал рясу перед входом в светские учреждения, он ответил одной фразой: «иначе прекращу оперировать». Властям не было что на это ответить.
— Владыка, в чем был смысл этого поступка? Вы могли работать тихо в гражданской одежде и делать то же самое доброе дело.
— Мой архиерейский долг повелевает мне прежде всего заботиться о духовном благе паствы, а уж затем о телесном здоровье раненых, — уверенно отвечает архиепископ Лука.
Ряса на медицинском съезде — это не брошенная перчатка. Это напоминание святителя о том, кем он был для Церкви и от имени кого действовал. Убери рясу — и хирург Войно-Ясенецкий становится обычным хирургом. Оставь ее — и за каждой операцией, за каждым ходатайством об открытии храма, за каждым письмом уполномоченному стоит Церковь. Для него это была принципиальная разница.
Статус лауреата премии Сталина давал святителю Луке право на жесткие письма местным чиновникам. И он этим правом пользовался без колебаний — требовал прекратить незаконные поборы с духовенства, открыть заколоченные сельские храмы Тамбовской области. Имя профессора Войно-Ясенецкого было на слуху в правительственных кабинетах. Это был невидимый таран, и он его использовал.
О корыстолюбии, которое роднит нас с советским духовенством
Рядом с медицинскими картами раненых на его рабочем столе лежали списки «двадцаток» — инициативных групп верующих, просящих об открытии церквей. Два разных мира в двух разных документах лежали на одном столе. Как и одни и те же руки держали скальпель и архиерейский жезл.
Но здесь — неожиданный поворот. Архиепископ, только что пожертвовавший колоссальные деньги сиротам и живущий в заштопанной рясе в скромной комнате на Комсомольской улице, написал своим священникам циркулярное послание с обжигающим содержанием.
— Владыка, о чем Вы предупреждали тогда духовенство?
— К моему глубокому огорчению, подавляющее большинство духовенства епархии... было заражено корыстолюбием, — говорит святитель, и в его голосе нет и доли мягкости. — Забыли вы, забыли об огромной важности для преуспеяния в деле Христовом нестяжательности и сребролюбием своим отталкиваете от себя верующих, - писал я тогда им.
Мы привыкли думать, что люди, прошедшие через тюрьмы и ссылки, автоматически становятся снисходительными к бытовым слабостям ближних. Но Войно-Ясенецкий был другим. Именно потому, что сам прошел через гонения, — он был строг и требователен к духовенству. Он как никто знал цену нестяжательности как главного инструмента пастырства.
Священник, который думает о деньгах, не может думать о пастве. Это для архиерея была выстраданная аксиома.
Нам читать это неловко. Потому что мы — это то самые «подавляющее большинство», которое вспоминал святитель в своем послании. Не обязательно это духовенство. Это все люди, для которых комфорт давно стал частью христианского образа жизни, а не его противоположностью.
Что мы называем компромиссом
Источники не сохранили личной реакции Сталина на телеграмму, где ссыльный зэк, получивший его же премию, подписался «Епископ Лука». Черновиков резолюций вождя по этому поводу нет — только отредактированный финальный ответ в газете. Что он думал, читая эту подпись, — мы не знаем.
Зато мы знаем, что думал сам Войно-Ясенецкий. Он думал о сиротах, которым нужны деньги. О храмах, которые нужно открыть. О священниках, которых нужно приструнить. О больных, которых нужно оперировать. Все это помещалось в одну систему координат — не советскую или антисоветскую, а церковную. Государственная политика была атмосферой, в которой эта система функционировала - и не более.
Мы назвали бы это компромиссом. Но святитель не искал компромиссы, он просто служил Богу и Церкви.
Больше добавить нечего. Действительно, в служении людям был главный смысл жизни этого удивительного святого, пример которого продолжает вдохновлять нас, ставших, по сути, современниками той тяжелой эпохи, в которой жил и служил священноисповедник Лука.
