Цвет веры среди суровой тьмы
Знаменитый рублевский образ создавался среди руин. Опыт древней катастрофы учит нас заново находить Бога, когда мир вокруг трещит по швам.
Осенняя слякоть, ноги постоянно скользят по мокрой глине, сверху бесконечно льет холодный дождь, а небо такое тяжелое и серое, что кажется, будто оно сейчас упадет. Почти три часа Андрей Тарковский заставляет нас сидеть и всматриваться в эту тоскливую, серую реальность средневековой Руси. Кадры тянутся медленно, и в них нет ничего веселого: кругом какие–то дурацкие междоусобицы, набеги кочевников, голодные люди, грязь, предательство и глупость.
Смотришь на все это чужое горе, и кажется, что серость победила окончательно, а мир застрял в каком–то бесконечном тупике.
Но самое удивительное, что именно из этого тупика, из этой кромешной тьмы и родилось то, что заставило людей в двадцатом веке совсем по–другому увидеть старую русскую икону.
Мы ведь часто думаем, что для настоящей веры или для того, чтобы создать что–то действительно красивое, нам нужны идеальные условия. Нужна тишина, спокойствие, чтобы никто не трогал, чтобы вокруг все было мирно и хорошо. Фильм «Страсти по Андрею», который Тарковский закончил в 1966 году и который потом благополучно пролежал на полке под запретом целых пять лет, показывает нам совсем другую правду. Советские чиновники, кстати, запретили его не из–за жестоких сцен. Их просто до глубины души поразило то, к каким выводам в итоге приходит режиссер.
Спор о человеке
Вся середина фильма – это, по сути, один большой и очень неторопливый спор между двумя художниками, Феофаном Греком и Андреем Рублевым. Феофан у Тарковского – такой жесткий, уставший интеллектуал. Он полностью разочаровался в людях. Он смотрит на толпу и видит только темноту, глупость и грех. Для него единственный способ заставить человека задуматься о душе – это хорошенько его напугать. Поэтому он и пишет на стенах храмов суровые картины Страшного суда, чтобы грешники дрожали от страха перед небесным возмездием.
А у Рублева нет каких–то сложных богословских формул или готовых рецептов. Зато у него есть удивительная, очень редкая способность просто сострадать.
Он наотрез отказывается писать эти кошмарные сцены с чертями и кипящей смолой. Преподобный Андрей понимает простую вещь: людям вокруг и так до смерти страшно жить. Их каждый день могут убить, ограбить или сжечь их дома. Им не нужен еще один судья с молотком, они ищут в Боге хоть какую–то защиту, тепло и надежду. Рублев чувствует, что если видеть в человеке только плохое, то можно просто сойти с ума от безнадежности.
Правда, потом жизнь бьет по самому Андрею так, что все его добрые мысли рассыпаются в прах. Во время набега на Владимир он, пытаясь спасти от насилия местную дурочку, убивает человека. Для монаха это катастрофа, полная потеря себя. Он решает замолчать, накладывает на себя обет безмолвия и больше не прикоснется к кистям долгие пятнадцать лет. В своих дневниках Тарковский потом писал, что настоящее искусство Рублева родилось как раз из этой жуткой тоски по братству и чистоте, когда вокруг не было ни того, ни другого.
Глина под ногтями
В фильме процесс создания иконы показан без всякой возвышенной романтики. Это очень тяжелый, грязный ручной труд. Мы буквально кожей чувствуем, как люди растирают камни в порошок, как пахнет дерево, клей, яйца, на которых замешивали краски. Здесь нет легких путей.
И вот этот физический труд достигает пика в финале фильма, в истории с колоколом. Город разорен, старые мастера умерли от голода и болезней, а князю срочно нужен новый колокол. И тут появляется мальчишка Бориска, сын литейщика. Он, дрожа от страха, врет всем вокруг, что отец перед смертью передал ему секрет колокольной меди. Это чистой воды авантюра, ведь если колокол не зазвучит, мальчишку просто казнят на месте.
Вся сцена отливки – это какой–то сумасшедший порыв. Бориска, который на самом деле ничего не знает, интуитивно командует кучей взрослых мужчин, орет на них, срывает голос, падает в грязь и месит ногами холодную жижу. А Рублев просто стоит в стороне и молча смотрит на этого испуганного, но упрямого парня.
Когда колокол наконец отливают, поднимают на деревянные опоры и бьют в него – раздается чистый, глубокий звон. Бориска падает на землю и начинает рыдать навзрыд от пережитого ужаса и напряжения. И тогда Андрей подходит к нему, поднимает из этой грязной лужи и впервые за пятнадцать лет заговаривает: «Вот и пойдем мы с тобой. Ты колокола лить, а я – иконы писать».
В этот момент к художнику возвращается его голос.
Нам часто кажется, что все связи разорваны, традиции потеряны и мы остались одни на пепелище. Но эта история напоминает: жизнь продолжается благодаря тем, кто, несмотря на страх и слезы, просто продолжает делать свое дело и месить глину.
Небесная гармония
Сразу после такого эмоционального финала происходит чудо, ради которого, наверное, и снимался весь фильм. Черно–белая картинка, в которой мы жили три часа, вдруг взрывается яркими красками. Камера начинает медленно и очень близко показывать детали фресок и икон прп. Андрея Рублева. Мы видим теплое золото, яркую киноварь и глубокую охру.
И наконец, перед нами появляется «Троица». Тот самый знаменитый небесно–голубой цвет, который Рублев умудрился найти посреди разоренной и сожженной страны. Три Ангела тихо сидят за столом, образуя идеальный, спокойный круг. Они просто разговаривают. В их мире нет места злобе, страху и разделению.
Священник Павел Флоренский сказал удивительную вещь: «Есть Троица Рублева, следовательно, есть Бог».
Самым сильным доказательством того, что Бог есть, становится сам факт появления такой невероятной, неземной гармонии в то время, когда вокруг творился настоящий ад.
Эта икона стала ответом художника на всю жестокость его эпохи, тихим местом, где уставшая душа может наконец выдохнуть и отдохнуть.
Тарковский как–то записал в своем дневнике, что художник – это свидетель, а не судья. Рублев не стал никого обвинять или судить. Он просто показал нам, что как бы ни была испачкана наша земная жизнь, где–то там, в глубине, все равно живет небесная чистота и порядок. И этот порядок никуда не исчезает, надо только уметь его разглядеть.
Мы сегодня отлично научились считать раны на теле нашей истории и жаловаться на то, как все плохо вокруг. Но вот хватит ли у нас смелости, как у того мальчишки Бориски, просто начать делать то, что должно, пусть даже вслепую и со слезами на глазах, чтобы в мире снова зазвучал колокол и вернулась тишина?
