Тихий ужин с Богом в сумерках поста
Преждеосвященная литургия – это не праздник. Это лекарство для тех, у кого закончились силы на середине дистанции.
На третьей седмице Святой Четыредесятницы мы уже сбиваемся со счета постных дней. Мы отработали день, проглотили что-то постное и невразумительное на обед, ответили на сто двадцать сообщений, из которых сто девятнадцать не стоили нашего внимания.
Наконец, мы устали. Кажется, что пост давит на плечи, как мокрое пальто, и мы уже не помним, зачем все это начинали.
И вот в этот момент Церковь говорит нам: приди на богослужение. Не на праздничное, не на торжественное. Просто приди на будничную Литургию.
Неполная литургия
Строго говоря, то, что мы привычно называем Литургией Преждеосвященных Даров, – вообще не литургия в привычном ее понимании. Здесь нет Бескровной Жертвы, нет евхаристического канона, нет момента, когда хлеб и вино становятся Телом и Кровью Христовыми. Все это уже случилось – в воскресенье, на полной литургии, когда Церковь праздновала свою еженедельную Пасху. А сейчас – середина рабочей недели, и мы приходим в храм не праздновать, а получить то, что было для нас приготовлено заранее.
Вечерня, к которой присоединили причащение, – вот краткое содержание этой службы.
Дары, освященные в воскресенье, хранятся на престоле и ждут нас – измотанных, голодных, потерявших вкус к жизни. Церковь знала, что мы сломаемся на середине поста. Она не питала иллюзий насчет нашей стойкости. И поэтому она оставила нам этот «сухой паек» – не в наказание, а по милосердию к нашей немощи.
Светлая печаль постника
Мы привыкли к воскресной литургии как к чему-то светлому и победному – мини-Пасхе, еженедельному торжеству, где хор поет «Херувимскую» и на душе теплеет. И нам трудно понять, почему в будние постовые дни Церковь отказала нам в этом торжестве.
Ответ проще, чем кажется. Полная литургия – это всегда пир. А пир несовместим с покаянным плачем. Нельзя одновременно рыдать о грехах и праздновать победу над смертью – что-то одно окажется неправдой. Еще Трулльский собор в VII веке определил: в будние дни Великого поста пусть совершается только Преждеосвященная.
Это не запрет на радость, а честное признание того, что наша радость сейчас – другого рода: тихая, сокровенная и покаянная.
Протопресвитер Александр Шмеман называл это состояние «светлой печалью». Мы скорбим – но скорбь эта не безнадежна. Мы голодны – но голод направлен к Тому, Кто уже ждет нас на престоле. Преждеосвященная и родилась из этого парадокса: Церковь не зовет на пир, но и не оставляет нас без пищи. Она кормит тех, кто истощился, – Дарами, сохраненными с выходных, как лекарство, которое достают из кареты скорой помощи, когда человек уже не может сам пойти в аптеку.
Что происходит в темноте?
Храм во время Преждеосвященной литургии погружен в полумрак. Священники одеты в темное облачение. Читаются Книги Бытия и Притч – ветхозаветные тексты, переносящие нас в эпоху до пришествия Христа. Мы сидим в сумерках вместе с Адамом и Ноем, ощущая себя человечеством, которое еще не спасено, но уже знает, что Избавитель где-то рядом.
И тут из алтаря выходит священник с зажженной свечой и со словами: «Свет Христов просвещает всех!» – и мы опускаемся на колени. Одна свеча в темном храме - выглядит впечатляюще! Когда-то это был просто практический жест – внесение светильника, потому что за окнами темнело. Но жест стал символом, от которого перехватывает дыхание: даже в самой густой тьме поста – и нашей обычной, бытовой тоски – есть этот луч. Он не заливает все ярким светом, как на Пасху. Он просто горит, тихо и упрямо, и его достаточно, чтобы мы увидели дорогу к Богу.
Потом поют 140-й псалом: «Да исправится молитва моя, яко кадило пред Тобою, воздеяние руку моею – жертва вечерняя». Эти слова – сердцевина всей службы. Мы стоим на коленях и повторяем их, как человек, у которого не осталось собственных слов.
Когда нам нечего больше сказать Богу, псалом говорит за нас.
А на Великом входе происходит нечто, от чего по спине проходит холодок. Вместо «Херувимской» поют «Ныне Силы Небесныя с нами невидимо служат». Несут не просто хлеб и вино – несут уже Самого Христа, Тело Его, освященное в воскресенье. Молящиеся падают ниц. В тишине слышен только звон колокольчика – как сигнал: не поднимай головы, мимо тебя проходит Бог.
Вечернее Таинство и перемены в душе
Когда-то эта служба совершалась вечером – так, как задумано. Христиане работали весь день, не ев ни крошки с полуночи, и только на закате среды или пятницы приходили в храм за причастием. Весь день был одним долгим ожиданием встречи, и усталость становилась не помехой, а частью пути к соединению со Христом в Таинстве.
Сегодня большинство храмов служат Преждеосвященную утром, ради удобства, и мы многое от этого теряем. Но те приходы, которые возвращаются к вечерней практике, знают: когда ты причащаешься после рабочего дня, после голодовки и гудящих от усталости ног, – это совсем другое переживание. Причащение воспринимается как теплая еда на темной кухне после двенадцатичасовой смены.
Мы не знаем, почему после часа коленопреклонения в темном храме, после глотка из Чаши, после тихого «Свет Христов просвещает всех» – нам вдруг становится легче. Как будто Кто-то переложил часть груза на Свои плечи и молча пошел рядом.
Преждеосвященная не дает нам ощущения праздника, но она дает нечто более важное: право на усталость. Право прийти к Богу не с трубами и литаврами, а с пустыми руками и тяжелой головой. Право признать, что мы не справляемся, – и получить помощь: в полумраке, из рук священника, который и сам, наверное, устал не меньше нашего.
Мы не знаем, как, но это дает силы жить дальше. До следующей среды, до следующей пятницы. Наконец - до Пасхи, до которой еще далеко, – но уже не так невозможно далеко, как казалось сегодня утром. Ведь Христос уже в нас, в нашем теле и в нашей крови.
