Почему Иоанн Кронштадтский умирал без Литургии, а мы не хотим на нее идти?
Святой пастырь угасал духовно, когда не служил Литургию. И мы умираем без нее – медленно, неделя за неделей.
В понедельник будильник выдергивает из сна так, что сердце несколько секунд не понимает, что происходит. Дальше – автоматический ряд движений: чайник, телефон, лента, где сводки с фронта чередуются с курсом валют и чужими фотографиями. Кофе пьем стоя, на ходу. В субботу падаем, в воскресенье мысль о двух часах в храме кажется издевательством над остатками сил. «Я просто не могу. У меня нет сил» - задыхается уставшая от забот душа.
Эта фраза стала общей молитвой нашего поколения. Мы повторяем ее, как заклинание, и она в чем-то даже похожа на правду. Сил действительно нет. Но если она и правдива, то почему вне храма этих сил становится еще меньше? Почему каждый понедельник мы встаем еще более выжатыми, чем были в пятницу? Что-то в этой логике не сходится.
И вот, на этой тесной кухне, между остывшим чайником и экраном, который не перестает листаться, появляется один человек. Это праведный Иоанн Кронштадтский с седой бородой, немного запавшими глазами и руками чернорабочего. Он жил в Кронштадте конца XIX века – портовом городе, куда столица выгружала своих лишних: ссыльных, нищих, матросов, людей без будущего. Каждый день в его почтовом ящике лежали тысячи писем со всей империи: со смертями, болезнями, безденежьем. Отец Иоанн десятилетиями спал не больше четырех часов в сутки. И не сломался.
«Я угасаю, умираю духовно, когда не служу»
В дневнике – том самом, который он вел ночами для себя, а не для печати, – отец Иоанн написал:
«Я угасаю, умираю духовно, когда не служу несколько дней в храме».
Мы смотрим на эту фразу, и что-то мешает с ней согласиться. У нас в голове Литургия – это все-таки воскресная повинность, нечто между обязательной школьной линейкой и культурным мероприятием. Постоять, послушать, причаститься, если успел до этого поисповедаться. У отца Иоанна это физиология, обязательный ритуал наподобие умывания и чистки зубов. Он убеждал, что без Чаши прекращается жизнь.
В записях, вошедших в «Мою жизнь во Христе», он добавляет:
«Без Божественной Литургии земля стала бы адом. Мир стоит Литургией».
Он не говорит о Литургии как церемонии, украшающей жизнь или помогающей держаться в сложное время. Он говорит, что без нее мир рушится. Чаша держит человеческое общество так, как фундамент держит дом. Убери фундамент – не станет ничего: ни рассвета, ни вкуса кофе, ни возможности любить людей рядом. Утром понедельника мы уже живем в слегка накренившемся доме – вот откуда эта тяжесть в плечах, которую мы привычно списываем на усталость.
Связанные, слабые, слепые
Но как же быть, когда сил нет даже на дорогу до храма? Когда тело весит вдвое больше обычного, и любая молитва кажется неподъемной?
Отец Иоанн отвечает личным примером из дневника:
«Святые Тайны животворят мою душу и тело. После Причастия я становлюсь как бы другим человеком: ясным, светлым, сильным. Если я не причащаюсь, я чувствую себя как бы связанным, слабым, слепым».
Связанный, слабый, слепой. Узнаем себя? Мы тоже привязаны – обязательствами, страхом, тысячью открытых вкладок в голове. К среде уже выжаты, к пятнице перестаем различать лица людей рядом. Казалось бы, накопившаяся усталость – а на самом деле симптом человека, который давно не дышал на всю грудь.
Тут и проступает то, что отец Иоанн называл страшным словом – «привычка»:
«Бойся привычки ко всему святому. Привычка – это охлаждение души. Кто привыкает, тот перестает удивляться и благодарить».
Мы умеем причащаться за долгие годы церковной жизни. Но тысячи людей шли к отцу Иоанну в Андреевский собор именно потому, что у него Чаша снова становилась тем, чем является по существу, – живым огнем благодати, а не просто воскресным ритуалом.
Сначала маска – потом ближний
В самолете инструкция одна: когда давление падает, сначала наденьте маску на себя, только потом помогайте другим. Через минуту без кислорода вы потеряете сознание, и помогать уже будет некому.
Отец Иоанн вставал в три часа ночи. К четырем уже был в соборе. Литургия заканчивалась не раньше полудня – причастников собиралось, по воспоминаниям современников, тысячи, и он возобновил почти оставленную практику общей исповеди, когда люди в слезах выкрикивали свои грехи в набитом храме. Он не был «добрым дедушкой»: мог остановить службу и сказать человеку в лицо то, что тот не хотел слышать.
Но и любовь у него была всеобъемлющая. Каждый день он получал тысячи писем с горем – и не сломался. Далеко не каждый психолог сейчас сможет принять на себя такой поток различных человеческих страданий. А кронштадтский пресвитер смог с этим справиться. Потому что каждое утро у Престола он скидывал с себя весь этот груз страданий, помня простую истину: сначала маска – потом ближний.
Он сам записал это в своем дневнике: «Господи! Исповедую пред Тобою, что не на даче, не в лесу жизнь и здравие и крепость духовных и телесных сил, а у Тебя во храме, наипаче в литургии и в животворящих Твоих Тайнах».
В паре дней до воскресенья
Под конец нашей беседы святой встает с табуретки. На прощание снова звучат строки из дневника:
«Храм и богослужение – это земное небо. Здесь вы дышите воздухом горнего мира; здесь вы питаетесь пищею небесною и питием небесным».
Мы закрываем за ним дверь. До воскресенья осталось несколько дней, и за это время каждый человек будет вытягивать из нас по ложке жизненных сил.
Можно копить надежду, что когда-нибудь мы, все же, отдохнем по-настоящему. А можно просто встать в воскресенье и пойти на Литургию, помня слова батюшки Иоанна: без Чаши люди угасают. И мы тоже умираем, когда не причащаемся. Просто очень медленно и того не замечая.
