Что делать, когда пост перестал вдохновлять
Третья неделя Великого поста: энтузиазм кончился, молитва идет на автопилоте. Мы думаем, что провалились, но на самом деле — это только начало пути.
Где-то на излете второй седмицы мы обнаруживаем странную вещь: нам стало скучно. Та острота, с которой мы входили в первую неделю поста, — канон святителя Андрея Критского, земные поклоны, чувство, что происходит что-то настоящее, — куда-то испарилась, и на ее месте осталась только серая поверхность. Утреннее правило читаем губами, а головой в это время составляем список покупок. На вечернее — уже не хватает сил. Постная еда, которая в первые дни казалась знаком причастности к чему-то высокому, теперь просто пресная. Мы ничего не чувствуем. И нам стыдно за это, как бывает стыдно за обещание, которое ты вроде не нарушил, но и не сдержал.
Бес, который приходит ровно в полдень
Египетские пустынники IV века знали это состояние досконально. Евагрий Понтийский описал его с точностью клинического диагноза: «Бес уныния, который также называется "полуденным", есть самый тяжелый из всех бесов. Он внушает монаху ненависть к месту, к самому образу жизни и к труду. Он заставляет его думать, что любовь исчезла из братьев и нет никого, кто мог бы его утешить». Евагрий называл это состояние ацедией, когда время останавливается, день кажется пятидесятичасовым и хочется бросить все и уйти — куда глаза глядят.
Мы читаем это описание и узнаем себя с пугающей точностью, хотя живем не в пустыне, а в городе, и уныние накрывает нас не в келье, а в маршрутке по дороге с работы.
Меняются декорации, но механизм остается тот же. Мозг, которому в первую неделю поста хватало новизны и адреналина, к третьей неделе привыкает. Привычные стимулы — еда, развлечения, бесконечное пролистывание экрана — отняты, а новых не дали. И он сигнализирует: скучно, пусто, хочу обратно в суету.
Тенистое дерево на середине пустыни
Церковь не случайно ставит Крестопоклонную неделю именно здесь, на экваторе. Синаксарь этого дня дает очень простой образ, за которым не сразу видишь глубину: «Как проходящие долгий и трудный путь усталые путники, найдя где-нибудь тенистое дерево, отдыхают, присев под ним, и со свежими силами идут дальше, так и теперь, во время поста, на пути скорбей и подвига, посередине его святые отцы посадили источающее жизнь дерево Креста, дающее нам облегчение и прохладу».
Крест выносится на середину храма не для торжества, а для передышки, для укрепления сил.
Церковь знает, что мы сдулись. Она не удивлена и не разочарована. Она как будто посадила в самую сухую точку маршрута тенистое дерево и говорит нам: сядь, отдышись, потом пойдешь дальше. Не нужно сейчас героизма.
Когда конфетку забирают
Есть вещь, которую мы не любим признавать. Нам нравится поститься, пока нам нравится поститься. Мы оцениваем нашу духовную жизнь, как потребители: если после Причастия есть теплота — значит, хорошо причастился. Если на молитве навернулись слезы — значит, молитва настоящая. А если ничего — пустота, тишина, ни единой искры, — значит, что-то не так: Бог не слышит, я недостоин. Значит, надо бросить всякие подвиги, потому что это не работает.
Клайв Стейплз Льюис в «Письмах Баламута» описал этот механизм образно. Бог намеренно чередует периоды утешения с периодами сухости. Он отнимает «конфетку» эмоций не потому, что отвернулся, а потому что желает, чтобы мы научились хотеть Его, а не лелеять в себе то чувство, которое Он нам давал. Дьяволу кажется, что душа, лишенная всякого желания молиться, но все равно упрямо шепчущая слова молитвы, вот-вот сломается.
На деле — в этот момент она становится для него неуязвимой, потому что действует не по настроению, а по свободному волеизъявлению.
Мать Тереза прожила в этой сухости души почти пятьдесят лет. В ее посмертно опубликованных письмах есть строки: «В моей душе такая пугающая пустота... когда я пытаюсь направить мысли к Небу, они возвращаются, как острые ножи». Она не чувствовала Бога десятилетиями. Но ее руки продолжали делать то, что делали: перевязывать раны, кормить умирающих, мыть тех, от кого отвернулись все. Вера оказалась не чувством, а ее осознанным решением, перешедшим в реальные дела милосердия.
Когда пост начинает работать
Любой опытный приходской священник знает, как меняется тональность исповеди от первой недели к третьей. В начале люди жалуются: «не дочитал канон», «нарушил пост — в составе печенья обнаружилось сухое молоко». К третьей-четвертой неделе культурный слой облетает, как штукатурка со стены. Те же самые люди приходят с почерневшими лицами и говорят совсем другое: срывался на детей, ненавижу коллегу, хочу все бросить, не могу больше. Протопресвитер Александр Шмеман записывал в дневниках, что пост обнажает нашу реальную меру. Когда убрана анестезия сытости и привычного комфорта, из-под нее выходит наш подлинный внутренний ландшафт — и он не всегда выглядит так, как мы надеялись.
Это и есть работа поста. Не вдохновение первой недели, а вот эта тошнотворная встреча с собой настоящим.
Мы думали, что проблема поста — в еде. Оказалось, что еда — самое простое. Проблема в том, что без привычного шума мы наконец услышали, что звучит внутри нас, и это далеко не хор ангелов.
Пустота как рабочее пространство
Псалмопевец молился: «Боже! Ты Бог мой, Тебя от ранней зари ищу я; Тебя жаждет душа моя, по Тебе томится плоть моя в земле пустой, иссохшей и безводной» (Пс. 62:2). Эта молитва звучит не из храма, а из пустыни, где нет ни воды, ни утешения, — и именно поэтому жажда Давида подлинная, а не придуманная.
Мы стоим на экваторе поста, и у нас уже нет вдохновения. Мы читаем правило через силу. Мы не чувствуем ничего. И может быть, впервые за долгое время это действительно наша настоящая молитва — без эмоционального вознаграждения и без гарантии, что скоро станет легче. Это кажется просто словами, произнесенными в пустоту, которая, если верить тем, кто прошел этот путь до нас, далеко не пуста.
Мы не знаем, как, но именно в этой точке — когда скучно, тяжело и хочется бросить — что-то начинает меняться. Не сразу, скорее как рассвет в пасмурный день: нельзя указать момент, когда стало светлее, но в какой-то момент обнаруживаешь, что уже видишь дорогу и она ведет в правильном направлении.
