Почему неспособность плакать – диагноз, а не достоинство
Мы называем сухие глаза зрелостью. Церковь называет это окамененным нечувствием – состоянием, при котором пациент уверен, что здоров, потому что не чувствует боль.
«Я не плачу уже несколько лет. Наверное, просто повзрослел» - мы произносим это с гордостью, как будто сухие глаза – это диплом об окончании какого-то важного курса. Мы прошли через достаточно потерь и разочарований, чтобы выработать иммунитет. Мы называем это зрелостью.
Преподобный Иоанн Лествичник в VII веке называл покаянные слезы «вторым крещением» – водой, которая смывает не первородный грех, а ту корку, которой мы сами, добровольно, покрыли свое сердце, чтобы оно нас больше не беспокоило. Если мы разучились плакать, это не значит, что мы выросли. Это значит, что кровоснабжение души остановилось и мы этого не заметили.
Жалость к себе и покаяние – не одно и то же
«Я просто устал, у меня острая жалость к себе из-за перегрузок на работе» - оправдываем мы себя. Вот здесь нужно остановиться, потому что мы путаем два совершенно разных состояния, а Церковь провела между ними четкую границу. Апостол Павел говорит прямо: «Печаль ради Бога производит неизменное покаяние ко спасению, а печаль мирская производит смерть» (2 Кор. 7:10).
Жалость к себе – мирская печаль – вращается вокруг нашего уязвленного «я»: меня обидели, меня недооценили, мне не повезло.
Она засасывает внутрь, как водоворот, и на дне ее – отчаяние и обида на весь мир. Покаянные слезы направлены в другую сторону: не на свои обиды, а на разрыв между Божией любовью и нашим предательством. Святые называли этот плач «радостотворным», потому что он не опустошает, а приносит освобождение, от которого потом легче дышать.
Сильные воины или взрослые дети
«Богу нужны сильные воины, а не нытики» - пытается нас убедить маловерный ум. Преподобный Исаак Сирин, проведший жизнь в аскезе, от которой у современного «воина» подогнулись бы колени на второй день, оставил формулу, перевернувшую представление о духовной силе: кто видит свои грехи, тот больше того, кто воскрешает мертвых.
Мужество в христианском понимании – это не способность стиснуть зубы и ничего не чувствовать. Это способность посмотреть на свой внутренний ад без обезболивающего и заплакать о нем.
Инфантилизм – это как раз уверенность в собственной безупречности. Слезы о себе – удел тех, кто повзрослел достаточно, чтобы перестать лгать.
Тефлоновое сердце
«Внутренняя холодность – это признак правильных личных границ» - убеждают нас психологи. Преподобный Симеон Новый Богослов утверждал, что человек, неспособный плакать о себе, находится в духовной коме. Мы покрыли сердце невидимым тефлоном – к нему не прилипает ни чужая боль, ни чужая радость, ни Божия благодать. Мы называем это «здоровыми границами». А на языке аскетики это называется окамененным нечувствием – состоянием, когда обмороженная рука перестает болеть не потому, что выздоровела, а потому что умерла. Боль начнется, когда кровь вернется в мертвые ткани.
Слезы в Православии – это именно боль оттаивания, доказательство того, что нервные окончания души еще живы.
Пророк Иезекииль передал обещание Бога, от которого тефлоновому поколению делается не по себе: «И дам вам сердце новое, и дух новый дам вам; и возьму из плоти вашей сердце каменное, и дам вам сердце плотяное» (Иез. 36:26). Плотяное – значит, уязвимое, способное кровоточить. Бог не обещает нам комфорта, Он обещает вернуть нам способность чувствовать,
Почему действие без сокрушения отравлено
«У меня нет времени на рефлексии. Мир требует конкретных дел» - убеждены мы. Любое «доброе дело», совершенное без внутреннего сокрушения, немедленно отравляется тщеславием. Мы начинаем помогать, чтобы чувствовать себя хорошими, а не потому что перед нами человек, которому плохо. Преподобный Силуан Афонский говорил, что молиться за людей – это проливать кровь. Преподобный Исаак Сирин описал это состояние с хирургической точностью: «Возгорение сердца у человека о всем творении – о человеках, о птицах, о животных, о демонах и о всякой твари. При воспоминании о них и при воззрении на них очи источают слезы». Без этих слез сострадания наша социальная активность – лишь менеджмент, не имеющий отношения к спасению.
Страх, который нас удерживает
«Если я начну плакать, я провалюсь в черную яму и не смогу функционировать» - обманывает нас ум. Это ловушка. Тот, кто ее расставил, заинтересован именно в том, чтобы мы никогда не встали на колени перед Богом. Святоотеческий опыт свидетельствует об обратном: покаянные слезы не разрушают, а восстанавливают. Святитель Феофан Затворник сравнивал покаянный плач с генеральной уборкой, после которой в доме легко дышать.
Человек, выплакавший свою гордость в тайной комнате, выходит к людям не сломленным, а умиротворенным, и улыбка его – настоящая, не натянутая на скулы усилием воли.
Преподобный Симеон Новый Богослов писал: «Как огонь пожирает тростник, так и слезы попаляют всякую видимую и духовную скверну. Они очищают ум, делают его светлым и освобождают от бремени грехов». Слезы – не яма, в которую проваливаются. Это огонь, который выжигает мусор, и после него остается чистое пространство души.
Мы начали с того, что гордимся своими сухими глазами и называем это силой воли. А Церковь, которая за две тысячи лет насмотрелась на человеческую гордость, говорит тихо: это не сила, это наркоз. И когда он начнет отходить – а он обязательно отойдет, потому что Бог не оставит нас в коме навсегда, – будет больно. Но эта боль означает, что мы снова становимся живыми. И, может быть, впервые за долгое время – настоящими.
